Глава III. Сказание о Борисе и Глебе

Глава III. Сказание о Борисе и Глебе
§ 14. В списках Повести временных лет под 6523 го­дом помещено сказание об убиении Бориса и Глеба. Оно известно в двух редакциях: краткой, которую находим в Лаврентьевском и Радзивиловском спис­ках, и пространной, которую видим в Ипатьевском и Хлебниковском списках. Обе редакции отличаются одна от другой, главным образом, следующими осо­бенностями. В пространной редакции в выписке, от­носящейся к ангелам и бесам, имеется фраза, опу­щенная в краткой: «Рече бо: кто идеть прелестить Ахава, и рече бесъ: се азъ иду»; за этой выпиской читаем в пространной редакции Псал. 57: 1—5 («темъ же и Давыдъ глоголаше: аще во истину... по образу измиину »), что в краткой опущено; после со­общения о возвращении к Святополку убийц Гле-бовых читаем в пространной редакции Псал. 36:14, 15,19 и 20 («и пакы оружье... яко дымъ погибнуть»), что в краткой опущено; ниже, перед сообщением о перенесении мощей Глебовых, в пространной редак­ции читаются Псал. 51:3—7 и Притч. 1:26 и 31 («яко бритва изострена... от земля живущихъ. Якоже и Со-ломонъ рче: азъ вашей... и своея нечьсти насытять-ся »).

Кроме того отметим, что в похвале Борису и Глебу, которою сопровождается в Повести вр. лет сказание, в Лавр, опущена фраза: «Радуйся, церкви, светозарное солнце стяжавъши, въсходъ всегда просвещаеть въ страдании ваю въ славу мучени-комъ».

Имея в виду, что вообще Лаврентьевская пред­ставляет более древнюю и менее сложную редакцию,

чем Ипатьевская и Радзивиловская летописи, я думаю, что и в данном слу­чае редакция сказания о Борисе и Глебе по Лаврентьевской летописи древ­нее, первоначальнее, чем распространенная указанными вставками редак­ция Ипатьевской летописи. В дальнейшем исследовании мы будем исходить из редакции Лавр, летописи.

§ 15. Вопрос о том, как сложилось дошедшее до нас летописное сказа­ние о Борисе и Глебе, выдвигает прежде всего вопрос, не дошла ли до нас более древняя редакция его в Новгородской 1-й летописи, которая, как мы знаем, содержит отрывки из Начального Киевского свода. Ответ на этот вопрос необыкновенно осложняется следующим обстоятельством. Эк­земпляр Начального свода, бывший в распоряжении составителя Новго­родской 1-й летописи (точнее, предшествовавшего ему свода, Софийско­го временника 1421 года), был дефектный; кроме утраченного конца в нем недоставало нескольких листов в середине; листы эти обнимали во всяком случае текст от 6524 до 6560 года: это видно из того, что весь текст Новго­родской 1-й летописи под этими годами восходит к Синодальному списку и к Новгородскому своду 1448 года. Но текст 6523 года — читался ли он в дефектном экземпляре?

Мы не сомневаемся в том, что под 6522 и предшествующими годами Новгородская 1-я следовала тексту Начального свода: в этом убеждает тождество ее текста с Повестью вр. лет. Первое сомнение возникает уже в начале статьи 6523 года. Похвала Владимиру оказывается заимствованною (и притом в сокращении) из Новгородского свода 1448 г. (ср. Соф. 1-ю и Новгор. 4-ю). Но переход от Начального свода к другому источнику мог произойти здесь не по причине дефектности Начального свода, а по причи­не особой краткости редакции этой похвалы в Начальном своде; сошлюсь на Лаврентьевскую: она в общем первоначальней Ипатьевской, но в ее по­хвале Владимиру видим сокращение текста Ипатьевской; составителю Лав­рентьевской пришлось обратиться к этому другому тексту, вероятно, по­тому, что даже в Повести вр. лет редакции 1116 года (которую в общем так хорошо передает Лаврентьевская) похвала Владимиру была краткая, не удовлетворявшая читателя (см. ниже § 27). Итак, возможно, что Началь­ный свод в дефектном экземпляре, над которым работали в Новгороде в 1421 году, содержал начало статьи 6523 года. Последующий текст, озаг­лавленный «О убиении Бориса и Глеба», оказывается сначала, и притом на значительном пространстве, весьма близким к тексту Повести вр. лет; я поэтому решительно склоняюсь к мысли о том, что он заимствован в Нов­городскую 1-ю летопись из Начального свода. Но до каких же мест идет заимствование? Рассказ об убиении Глеба настолько расходится с соответ­ствующим текстом Повести вр. лет, что он, во всяком случае, не может быть возведен к Начальному своду; но, имея в виду текст Лавр, летописи, зак­лючаем, что отличия Новгородской 1-й от Повести вр. лет начинаются не­сколько выше. В Новгородской 1-й оказывается налицо отмеченная выше фраза, отсутствующая в Лавр. «Рече бо Богъ: кто идетъ прельстить Ахава? и рече бесъ: се азъ иду»; ниже в ней читается Псал. 57: 1—5, отмеченный

также выше и отсутствующий в Лавр. Следовательно, уже в этом месте Новгор. 1-я отступает от Начального свода. Отступая от Начального сво­да, Новгор. 1-я оказывается тождественною с Софийскою 1-ю; следова­тельно, она заимствует здесь свой текст из Новгородского свода 1448 года. Это обстоятельство дает нам указание на то место, где начинаются заим­ствования из свода 1448 года; первою фразой, тождественною с Софийс­кою 1-ю и не сходною с Повестью вр. лет, оказывается: «а ангели на благое слеми суть»; так и в Соф. 1-й; между тем в списках Повести вр. лет: «ан­гели на благое посылаеми» (Лавр.); «а ангели на благое» (Радз. и Ипат.); «ангели бо на благое слеми бывають» (Хлебн.). Место, где начинались за­имствования из свода 1448 года, не соответствовало, по-видимому, месту, где оканчивались заимствования из Начального свода; на пространстве еще десятка или двух десятков строк составитель Новгородской 1-й имел воз­можность следовать все тому же Начальному своду: это ясно из продол­жающегося сходства с Повестью вр. лет. Только после слов «луче бы ми умрети съ братомъ, нежели жити на свете сем прелестьнемъ; аще бо быхъ, брате мой, виделъ лице твое ангелское» текст Начального свода оставля­ется совсем, и составитель переходит к своду 1448 года.

Итак, текст статьи об убиении Бориса и Глеба в Новгородской 1-й ле­тописи я возвожу: а) к Начальному своду включительно до фразы «аще бо быхъ, брате мой, виделъ лице твое ангелское»; при этом отрывок «а ангели на благое слеми — ярость ихъ по образу змиину » восходит к своду 1448 года; б) к Новгородскому своду 1448 года, начиная со слов «то и селика постиже мя » 1.

§ 16. Необходимо сделать еще следующую оговорку. В первой части статьи есть несколько мест, которых нет в Повести вр. лет и которых нельзя возвести к своду 1448 г. (Соф. 1-й). Это, во-первых, вставка в текст псал­мов, вложенных в уста Борису: после слов «мнози въсташа на мя» читаем: «мнози глаголють о души моей»; ниже, после «Господи! услыши молитву мою», вставлено: «внуши моление мое истиною твоею, услыши мя правдою твоею»; во-вторых, после слов «бе бо послушливъ отцу» (о Глебе) прибав­лено: «и любимъ отцемь»; вместо «нежели жити на свете семъ» читаем «нежели жити на свете семъ прелестьнЬмъ». Ниже мы вернемся к этим особенностям текста Новгор. 1-й, а здесь отметим предположительно, что некоторые из них восходят к Начальному своду.

Возвращаясь к поставленному выше вопросу, нам приходится при­знать, что Новгородская 1-я летопись, не давая представления обо всем объеме сказания о Борисе и Глебе, как оно читалось в Начальном своде, доказывает, что значительная часть его была в Начальном своде тожде-

§ 17. Ближайшею задачею нашею признаем определение отношения лето­писного сказания к житийному сказанию, как мы назовем «Сказание, страсть и похвалу святую мученику Бориса и Глеба », начинающееся со слов «Родъ правыихъ блогословиться». Между летописным и житийным сказа­ниями оказывается ряд общих, иногда дословно тождественных мест. Это сходство между обоими сказаниями можно объяснить или предположе­нием, что житийное сказание основывается на летописном, или так, что летописное сказание извлечено из житийного, или, наконец, так, что оба они восходят к одному общему источнику. Решение определяющегося та­ким образом вопроса должно приблизить нас к разъяснению происхожде­ния летописного сказания.

§ 18. Отвергаю самым решительным образом возможность заимство­вания летописного сказания из подлежащего нашему исследованию житий­ного. Житийное сказание не содержит в себе ничего существенного, чего бы не было в летописном; оно отличается от летописного сказания одною риторикой2; так, в нем вставлены длинные речи и причитания, сначала Бо­риса, потом Глеба; длинные размышления приписаны самому Святополку после того, что он убил Глеба. Летописное сказание полно определенных фактов; риторики в нем мало; в сущности, риторика прорвалась только в предсмертном причитании Глеба. Мы знаем ценность сообщаемых нашею летописью фактов; если летописец умел так или иначе представить длин­ный ряд событий X и XI веков, то естественно ему же приписать занесение на письмо фактов, относящихся к убйству Бориса и Глеба; факты эти со­гласованы с другими, сообщенными им раньше и появляющимися у него позже; так, Глеб совершает путь по Волге и идет к Смоленску, очевидно, из Мурома, где он посажен отцом на удел; так, Ярослав передает Глебу, когда тот достиг Смядыни, полученное им от Предславы известие о смерти отца и убиении брата: о Ярославе и Предславе летописец говорит и дальше.

§ 19. Не вижу также основания для допущения общего источника, ко­торым руководились бы, с одной стороны, житийное, а с другой, летопис­ное сказания. За исключением общих с летописью фактов, в житии оста­нется одна риторика и лирика; следовательно, предполагать для жития отличный от летописи, не тождественный с летописью источник представ­ляется совершенно излишним; риторика и лирика могла быть прямо сочи­нена составителем жития3.

§ 20. Итак, я склоняюсь к мысли, что житийное сказание основано на летописном. Составитель, взяв в основание своего труда летописный текст, расширил его риторикой и лирикой, причем, как увидим, руковод­ствовался еще одним источником. Эту мысль, которая, конечно, пред­ставлялась бесспорною и некоторым предшествующим мне исследова­телям, я подтверждаю еще тем, что в житийном сказании имеются фактические заимствования не только из летописного сказания о Бори­се и Глебе, но и из других частей летописи. Так, буквально из летописи заимствован в житийное сказание рассказ о битве Ярослава с Святопол-ком на Альте, причем знакомство составителя сказания с летописью ска­залось и в предшествующих этому рассказу словах, которыми сжато переданы предшествующие победы Ярослава: «и вьсегда пособиемъ Бо-жиемь и посггЬшениемь святою победивъ, елико брани състави, оканьныи посрамленъ и побеженъ възвращаашеся »4. Из летописи же заимствован им рассказ о Святополковом пропадении и сопровождающие его рассуж­дения (сравнение Святополка с Ламехом). Согласно с летописью, соста­витель житийного сказания сообщил о том, что у Владимира было 12 сыновей от нескольких жен; старшим назван Вышеслав (ср. Пов. вр. лет под 988 г.), вторым — Изяслав (ср. там же), третьим назван Святополк (в Пов. вр. л. под 988 он также назван третьим, в Радз. и Ипат. списках); при этом читаем: «сего мати преже бе чьрницею Грькыни соущи, и поялъ ю бе Яропълкъ, братъ Володимирь, и ростригъ ю красоты деля лица ея; и зача отъ нея сего Святоплъка оканьнааго; Володимиръ же поганъи еще, оубивъ Яропълка, и поятъ женоу его непраздьноу соущю, отъ неяже ро-дися сии оканьныи Святопълкъ, и бысть отъ дъвою отьцю и братоу со­ущю, тЬм же и не любляаше его Володимиръ, акы не от себе емоу соущю » (ср. Пов. вр. л. под 977 и 980 гг.). Обращение от статьи 988 года к статье 980 года имело следствием, что выписки продолжались уже из этой ста­тьи: «а отъ Рогнеди 4 сыны имеяше: Изяслава и Мьстислава и Ярослава и Всеволода, а отъ иноя Святослава и Мьстислава, а отъ, Българыне Бори­са и Глеба » (ср. совершенно то же в Пов. вр. л. под 980); далее идет рас­пределение княжений между сыновьями Владимира: «посади убо сего оканьнааго Святопълка въ княжении Пиньске, а Ярослава Новегороде, а Бориса Ростове, а Глеба Моуроме» (ср. Пов. вр. л. под 988; но там вм. Пинска — Туров)5; составитель сказания умышленно ограничился толь-

§ 21. Каким же сводом пользовался составитель житийного сказания: Начальным ли Киевским сводом или Повестью вр. лет? Думаю, что Началь­ным сводом, и вот по каким основаниям.

Текст, заимствованный житийным сказанием из летописного, местами оказывается ближе к Новгородской 1-й летописи, чем к Повести вр. лет. Так псалом 3, вложенный в уста Борису, в житийном сказании и Новгор. 1-й ле­тописи звучит: «мънози въсташа на мя », между тем в Повести вр. лет (Лавр., Радз., Ип.): «мънози въстають на мя »; Святополк посылает к Глебу со слова­ми: «отець зоветь тя и не съдравить ти вельми », между тем в Повести вр. лет: «не съдравить бо вельми »; «потъчеся конь въ ръке и наломи ногы мало », так в Новгор. 1-й, — «ногоу малы», так в житийном сказании, между тем в По­вести вр. лет: «и наломи ему ногу мало».

§ 22. Предположение, что житийное сказание пользовалось не Пове­стью временных лет, а Начальным сводом, ведет нас к следующему заме­чанию. В Начальном своде, во-первых, не было похвалы Борису и Глебу — ибо она не отразилась в житийном сказании; во-вторых, в нем было сооб­щено подробнее, чем в Повести вр. лет, о перенесении Глебовых мощей из Смоленска в Вышегород. В Повести вр. лет читаем: «Глебу же убьену бывшю и повержену на брезе межи двема колодама, посемъ же вземше везоша и и положиша и у брата своего Бориса у церкве святаго Василья ». Пропуск перед словами «посемъ же » очевиден. Он восполняется житий­ным сказанием: «оубиеноу же Глбови и повьрженоу на поусте Mестe межю дъвема колодама, и Господь, не оставляяй своихъ рабъ, якоже рече Давыдъ: хранить Господь вься кости ихъ и ни едина отъ нихъ съкроушить-ся, и семоу святоуоумоу лежащю дълго время, не остави въ неведении и небрежении отиноудь пребыти, нъ показа: овогда бо видеша стълпъ огньнъ... и тъгда съказаша (Ярославу)... и то слышавъ посъла Смолиньс-коу... и пришедъше положиша и Вышегороде ». Думаю, что и здесь житий­ное сказание не обошлось без амплификации и еще других вставок (так, перед сообщением о перенесении мощей Глебовых рассказывается по летописи о победе Ярослава и смерти Святополка); но оно доказывает, что в Начальном своде за приведенною фразою «Глебу же убиену бывшю и повержену на брезе межи двема колодама» читалось о явлениях на мес­те, где он был положен, далее о сообщении, сделанном об этих явлениях Ярославу, и уже затем о перенесении мощей в Вышегород6. Составитель

Повести вр. лет выпустил рассказ о событиях, предшествовавших пере несению Глеба (в них упоминался Ярослав), из соображений хронологи ческих, так как иначе получался анахронизм: Ярослав переносит тело Глеба в Киев, а там сидит Святополк.

§ 23. Предположение о том, что житийное сказание пользовалось имен но Начальным сводом, а не Повестью вр. лет, ведет нас еще к одному выво ду. Мы не находим в житийном сказании тех вставок из Паремейника, ко торые читаются в Повести вр. лет; следовательно, их не было и в Начальном своде. Таких вставок две. Во-первых, непосредственно за похвалой Борису и Глебу (которой, как мы предположили, не было в Начальном своде) чита ем об убиении Святополком брата Святослава, бежавшего в Угры, и засим после) размышлений Святополка — длинный ряд благочестивых размыш лений о праведных и неправедных князьях; эти рассуждения, как увидим тождественные с текстом Паремейника, есть основание возводить именно к нему (§ 38). Во-вторых, за сравнением Святополка с Ламехом, читаем в Повести вр. лет: «Сь Ламехъ уби два брата Енохова и поя собе жене ею; cei же Святополкъ новый Ламехъ 7 бысть, иже ся убо родилъ бе отъ прелю­бодеяния, иже изби братию свою, сыны Гедеоновы, тако и сь бысть »; то же читаем в Паремейнике и притом полнее8. Впрочем, признаю возможность и того, что житийное сказание могло опустить, при пользовании летописью оба указанные места, восходящие к Паремейнику, ибо ни то, ни другое не-относится непосредственно к ходу житийного повествования. Ниже я вер­нусь к вопросу о Паремейнике и представлю другие соображения в польз) того, что им не пользовался Начальный свод.

§ 24. Чтобы покончить с вопросом о житийном сказании, укажу на вто­рой его источник. Это Несторово «Чтение о житии и о погублении блаже-ную стростотьрпьцю Бориса и Глеба». Предположение о влиянии Несте­рова сказания на житийное основывается на следующих сближениях текста того и другого сказания.

У Нестора указано, что Владимир при крещении получил имя Василия; в жит. сказано: «отець его Василеи, въ се бо имя нареченъ въ святемь кре­щении ». У Нестора читаем, что Борис, узнав о том, что Святополк сидит на столе, «възрадовася, рекыи: сии ми будеть яко отець»; в житийном сказа­нии: «се да идоу къ братоу моему и рекоу: ты ми боуди отець, ты ми братъ и стареи»; непосредственно за этим у Нестора: «идяше же путемь своимь, яко овця незлобиво, не помышляше никака же зла на брата своего », а в житий­ном сказании, также непосредственно за приведенными словами: «и си на оуме си помышляя идяаше к братоу своемоу». У Нестора: «таче повеле поставите шаторъ свои и вълезъ во нь молися Богу съ слезами... и пакы падъ на ложи своемь»; в житийном сказании: «и вълезъ въ шатьръ свои плака-шеся съкроушенъмь сьрдьцьмь... а самъ вълезъ въ шатьръ свои начатъ мо­литву творити вечернюю съ сльзами горькыми... по сихъ же леже съпати ».

У Нестора: «и повеле прозвутеру отпети заоутрьню и святое еоуангелие чисти, бе бо день неделный»; в житийном сказании: «бе же въ святоую не­делю, рече къ прозвутероу своемоу: начьни заоутрьнюю». Непосредствен­но за этим — у Нестора: «самъ же нача пети, глоголя сице: Господи, что ся оумножиша стужающи ми, мнози восташа на мя... и прочее псалма »; в жит. сказании: «самъ же... начатъ молитися к Господоу Богоу... и начатъ пети: Господи, чьто ся оумножиша сътоужающии, мънози въсташа на мя и про­чая псалмы до коньца». У Нестора Борис, обращаясь к убийцам, говорит: «влезъше, братие, скончайте волю пославшага вы»; в жит. сказании он го­ворит: «братие, пристоупивъше, съконьчаите слоужьбоу вашю». Нестор рассказывает, что убийцы вонзили в Бориса свои сулицы, а затем, думая, что он мертв, вышли вон; «блаженый же воскочи в о т о р о п е бывъ, изи-де изъ шатра и въздевъ на небо руце моляшеся, сице гла­голя: благодарю тя, владыко Господи Боже мои, яко с п о д о -билъ мя еси...»; после молитвы Борисовой читаем: «и се ему рекшю, единъ отъ губитель притекъ оудари въ сердце его»; от этого и последовала его смерть; в житийном сказании также сообщается о том, что тело Бори­сово было прободено копьями; «и яко бысть оураненъ и искочи и шатьра въ oTopoпе, инача(ша) глоголати стояще окроугъ его:чьто стоите зьряще? пристоупивъше сконьчаимъ повеленое намъ. Си слышавъ блаженыи начатъ молитися и милъ ся имъ дЬяти, глаголя... и възьрев н а небо съ сльзами и горе въздъхноувъ начатъ молитися сицими гла­голы: Господи Боже м о и.. . слава ти, яко съподобилъ м я еси...»; после молитвы Борис приглашает убийц кончить порученное им дело, но жит. сказание умалчивает о том, что он получил тогда удар в сердце9. Нестор продолжает: «и тако блаженыи Борисъ предасть душю в руце Божий месяца июля въ 24 день », в жит. сказании: «и абие оусъпе, пре-давъ душю свою в роуце Бога жива мЬсяца иоулия въ 24 день». Ниже, в рассказе об убиении Глеба, Нестор, повествуя о том, как Глеба настигла погоня, пишет об отроках Глебовых: «то ти, положьше весла, седяще сету-ющеся и плачющеся по святомь»; в житийном сказании: «и абие вьсемъ весла отъ роукоу испадоша, и вьси отъ страха омьртвеша ». Сообщив о смер­ти Святополка, Нестор замечает: «бываеть бо смерть грешнику люта, мно­зи бо глоголють въ раце его видевше тако, якоже Ивоульяна10 законопре-ступного»; в жит. сказании: «якоже бо Иоулиянъ цесарь, иже мъногы кръви святыхъ моученикъ пролиявъ, горькоую и нечеловечьноую съмьрть прия, неведомо отъ кого прободенъ бысть копиемь въ сердце въдроуженъ, тако и сь, бегая, не ведыися отъ кого, зълострастьноу съмьрть прия ».

Ввиду приведенных мест я признаю Несторово сказание источником житийного сказания.

§ 25 Известно другое объяснение сходства Нестерова и житийного сказаний. Покойный П. В. Голубовский в своем талантливом исследовании о службе св. мученикам Борису и Глебу в Иванической минее 11, отметив совпадение Нестора и составителя жит. сказания в сравнении Святополка с Юлианом, объяснял его тем, что оба они — Нестор и составитель другого сказания — имели в своем распоряжении общий источник — Вышегород­ские церковные записки. Я не отрицаю наличности у обоих авторов церков­ных записок, ведшихся в Вышегородской церкви; но эти записки содержа­ли как это думает и Голубовский (с. 131), записки о чудесах Бориса и Глеба; признавать их литературною обработкой сказания о Борисе и Глебе мы не имеем основания (ср. ниже § 45). Можно быть уверенным, что Нестор дал бы более совершенное произведение, если бы у него были предшественни­ки. Можно думать, что наличность литературной обработки сказания при Вышегородской церкви делала бы излишними новые обработки — обработ­ку Нестора и составителя житийного сказания. Таким образом, допуще­ние, что общие места, как напр, «искочи изъ шатра въ оторопе », «вълезъ въ шатьръ моляшеся Богу», упоминание Юлиана законопреступного, попали к Нестору и к составителю житийного сказания из общего источника, при­вело бы к предположению о существовании предшествовавшей Несторову труду обработки сказания. Такое предположение мы не считаем вероят­ным и потому, отвергнув объяснение П. В. Голубовского, признаем, что в числе источников житийного сказания был труд Нестора.

§ 26. Тот же исследователь, не успевший, к сожалению, выпустить в свет готовившееся им сочинение о Несторе и Иакове Мнихе (ср. с. 130 назв. ста­тьи), отметил еще один письменный источник житийного сказания - это службу св. Борису и Глебу. «У Иакова Мниха12, — говорит П. В. Голубов­ский, — рассказ о смерти св. мучеников, как и в летописи, заканчивается их прославлением. Иаков Мних был очень талантливый писатель, умевший искусно сливать воедино разнородные материалы, которыми ему приходи­лось пользоваться. Поэтому его нельзя уловить в подражаниях тем или иным словам и выражениям. Тем не менее, необходимо указать следующие совпадения в лирической части труда Иакова Мниха и в песнопениях на­шей службы». Таких совпадений Голубовский указывает всего два, а имен­но в 7 и 9 песнопениях Иванической службы. Не отрицая отмеченного со­впадения, замечу, что 7 и 9 песнопения находятся в позднейшей редакции службы, возникшей, по Голубовскому, в первой половине XII века; их нет в древней редакции, составленной митрополитом Иоанном (см. сравнитель­ную таблицу песнопений обеих редакций у Голубовского, с. 132); следова­тельно, вероятнее думать, что оба эти песнопения составлены под влияни­ем житийного сказания; появление последнего нет основания относить ко времени, скажем, позже 1125 года.

11 Чт. в Ист. общ.. Нестора летописца, кн. XIV, в. III (Киев 1900), с. 156.

12 Голубовский называет составителя жит. сказания, следуя другим исследователям, Иако­вом мнихом.

§ 27. Перехожу к другому, краткому сказанию о Борисе и Глебе, имеюще­му непосредственное отношение к летописи.

Н. К. Никольский среди проложных сказаний о св. Борисе и Глебе, восходящих большею частью к житийному сказанию, отметил один особый вид, признанный им сокращением «летописных известий под 1015 годом, но в древнейшей (не дошедшей до нас) редакции их »13. Этот вид проложно-го сказания озаглавлен: «Месяца 1юля в 24 день, память творимъ новояв-леную мученику Христову Бориса и Глеба» и встречается в прологах с XIII—XIV вв. 14 Не подлежит сомнению, что определение Никольского верно: текст этого проложного сказания действительно извлечен из лето­писи и притом из летописи старшей редакции, чем те летописи, что дошли до нас. В доказательство своей мысли Никольский привел то обстоятельство, что в этом сказании сохранился древний вид похвалы князю Владимиру, под­вергшийся в дошедшей до нас летописи, следовательно, в Повести вр. лет, значительному распространению. Вот текст похвалы, читающейся непосред­ственно за словами «и тако честьне съкоуташа тело его с плачемь, блаже-наго князя».

«Се бо есть новый Костянтинъ Великаго Рима, иже крестивъся самъ и люди своя; тако и сь сътвори подобно ему. Сего бо въ память дьржать кня­зи Русьстии и людие, поминающе святое крещение и прославляють Бога въ молитвахъ и песнехъ и псалмехъ, поюще Господеви новии людие, про-свещени Святымъ Духомъ, чающе надежа великаго Бога Спаса Господа нашего Icyca Христа въздати комоуждо противоу деломъ и неизреченьноую радость, юже боуди оулоучити всемъ хрестияномъ».

Эта похвала вошла в состав и той похвалы, что читается в Повести вр. лет. Доказательство того, что похвала настоящей редакции древнее похва­лы Повести вр. лет, см. у Н. К. Никольского в его статье «Один из источни­ков лет. сказания о крещении Владимира» 15.

§ 28. Прежде чем отметим еще несколько древних черт в тексте про­ложного сказания, укажем, что оно кроме летописи руководствовалось еще одним источником. Этим вторым источником признаем опять Несторово сказание. Приведем доказательства.

Проложное сказание говорит: «Борись бяше изъмлада наоученъ стра-хоу Божию и божествьныхъ писании»; Нестор: «блаженыи Борисъ въ ра-зуме сыи, исполнь блогодати Божия, взимаше бо книгы и чтяше, бяше бо и грамоте наоученъ». Проложное сказание говорит о Владимире: «вь креще­нии же нарьченъ Василии»; Нестор: «вчера елинъ Владимиръ нарицаяся,

днесь крестьянъ Василии нарицаеться » 16. Проложное сказание: «и распо-усти воя своя », у Нестора: «и целова вся, ти тако отпусти я »17. Проложное сказание: «и тако скончася блаженыи Романъ, сице бо имя наречено бысть въ крещении»; у Нестора: «бяше же блаженому Борису створено имя вь крещеньи Романъ ». Проложное сказание: «и тако скончася блаженыи Да-выдъ, сице бо наречено бысть въ крещении имя емоу Давыдъ, месяца сен­тября въ 5 »; у Нестора: «святому же Глебови сотворено имя Давыдъ », ниже: «и тако святыи Глебъ предасть душю свою в pyце Божий месяца ceHTяBpия въ 5 день»18.

§ 29. Все остальное содержание проложного сказания может быть воз­ведено к летописи, как видно, отличавшейся от Повести вр. лет, между про­чим теми самыми особенностями, которыми отличается (в известной части своей) текст Новгородской 1-й летописи от текста списков Повести вр. лет. Так, мы читаем здесь, что Глеб «въсдъ на конь съ маломъ дружины поиде, бе бо любимъ отцемъ»; подчеркнутых слов нет в Повести вр. лет, но они есть в Новгор. 1-й и, как мы предположили выше, они были и в На­чальном своде; далее, как в Новгор. 1-й, сказано, что Глеб стал на Смядине (здесь, впрочем, «выше Смядины») «въ кораблици», между тем в Повести вр. лет «въ насаде ». Глеб произносит следующие слова: «лоуче бы ми оумре-ти съ братъмь, неже жити въ свете семь прельстьнемь», подчеркну­того нет в Повести вр. лет, но оно есть в Новгор. 1-й; выше Святополк посы­лает сказать Глебу: «зоветь тя отець и несъдравитъ ти велми », так и в Новгор. 1-й, а в Повести вр. лет: «несъдравить бо вельми»; ниже: «и наломи конь ногы мало»; так и в Новгор. 1-й, а в Повести вр. лет: «и наломи ему ногу мало»19. Чтение: «молися и о мне, да быхъ и азъ съподобленъ тоую же страсть прияти» можно смело возвести к Начально­му своду, ибо оно находит себе полное соответствие и в жит. сказании «моли о моемь оунынии да быхъ азъ съподобленъ тоу же страсть въсприяти », меж-

ду тем в Повести вр. лет: «молися о мне, да и азъ быхъ ту же страсть при-ялъ».

Сделанные сопоставления ведут нас к неминуемому заключению, что летописью, откуда извлечено проложное сказание, была не Повесть вр. лет, а предшествовавший ей Начальный Киевский свод. Отсутствие похвалы Борису и Глебу, столь подходящей к проложной статье, наводит нас на мысль, что и в Начальном своде не читалась та похвала, что помещена в Повести вр. лет. Ср. сделанное выше такое же замечание на основании жи­тийного сказания (§ 22).

§ 30. Две рассмотренные нами обработки сказания о Борисе и Глебе — жи­тийная и проложная — одинаково привели нас к Начальному своду и Не-сторову сказанию как к источникам. Нам предстоит рассмотреть теперь паремийное чтение о Борисе и Глебе, известное по памятникам, начиная с XII века 20. Связь этого чтения с летописным текстом давно отмечена ис­следователями. Но объяснение ее может быть различное. Можно думать, что паремейник сходные с летописью места заимствовал из последней; но возможно также предположение, что летопись пользовалась паремейни­ком и включила в свой состав чтение о Борисе и Глебе. П. В. Голубовский в ценном исследовании, названном выше, доказывает, что составитель паре­мии не пользовался летописью; фактическая часть заимствована состави­телем паремии не из летописи, а из какого-то другого источника; автор летописного рассказа воспользовался паремией, сократил ее, переставил несколько выражения. Голубовский готов допустить, что фактические ча­сти летописного повествования и паремии имеют общий источник, пере­данный в той или иной переделке каждым из авторов этих произведений; но в философско-лирической части летописное повествование стоит, по его заключению, в полной зависимости от паремии.

§ 31. Прежде чем приступить к разбору положений, выставленных Голубовским, отмечу общие летописи и паремии статьи. Паремия в факти­ческой части своей («отъ бытия») начинается с полученной Ярославом в Новгороде вести, содержит далее рассказ о переговорах Ярослава с Нов­городцами и сообщает о походе Ярослава против Святополка. Засим после отступления, где находим песнопение («Стенамъ твоимъ, Вышегороде»), читаем о том, что Святополк, не удовольствовавшись убиением братьев, решил убить еще Святослава, бежавшего в Угры; после этого следуют длин­ные рассуждения о злых и добрых князьях. За ними изложена битва на Альте. Святополк разбит: «давъ плещи и побеже». Непосредственно за этим сообщается о Святополковой смерти, Святополк сравнивается с Ла-мехом, убившим двух братьев Еноховых, а ниже еще с Авимелехом, кото-

рый, однако, во всех древних списках паремейника назван ошибкою Ламе-хом. Кроме отмеченного песнопения, текст паремии находит себе в боль­шей или меньшей степени соответствие в летописи. При этом различаются, как это отметил и Голубовский, фактическая и философско-лирическая части: фактическая часть оказывается короче и менее определенною, чем соответствующий летописный текст; напротив, философско-лирическая часть отчасти буквально сходна с летописным текстом, отчасти же допол­няет его. Рассмотрю ту и другую часть паремии отдельно.

§ 32. Голубовский допускает, что фактическая часть летописи не зави­сит от паремии; но он отрицает и заимствование фактической части паре­мии из летописи; ему приходится допустить, что фактические части лето­писи и паремии восходят к одному общему источнику. Какие же основания приводит Голубовский против признания летописи источником фактичес­кой части паремии? «Рассказ об Альтской битве в паремии изложен гораз­до подробнее, причем тут подробности очень интересные, и между тем их нет в рассказе летописном. Следовательно, составитель паремии пользо­вался не летописью, а каким-то другим источником. Так рассуждает Голу­бовский. Какие же это подробности? И точно ли прав Голубовский, допус­кающий, что подробности эти, опущенные летописью, свидетельствуют о рассказе очевидца (с. 152)?

Повесть вр. лет рассказывает о битве на Альте следующее: «и сступи-шася обои, бысть сЬча зла, якоже не была в Руси, и за рукы емлюче сечаху-ся, и сступашася трижды, яко по удольемъ крови тещи; к вечеру же одоле Ярославъ». В паремии читаем (подчеркиваем то, чего нет в летописи): «и съступишася обои, и бысть сЬча зла, якаже и не была въ Роуси, за роукы ся емлюще сечахоу, и по оудолиемъ кръвь течаше, и състоупишася тришьды, и омеркошася бьющеся, и бысть громъ великъ и тоутьнъ и дъжгь великъ и мълния блистание; егда же облистахоу мълния, и блистахоуся ороужия въ роукахъ ихъ, и мнози видяхоу вернии ангелы, помагающа Я р о с л а в о у». П. В. Голубовский в другом месте ука­зал, что сходно описана в летописи битва при Листвене между Ярославом и Мстиславом: «и бывши нощи, бысть тьма, молонья, и громъ и Д о ж д ь... и бысть сЬча силна, яко посветяше молонья, блеща-шеться оружье, и бе гроза велика и сеча силна и страшна ». Думать, что описание Лиственской битвы заимствовано летописцем из паремейни­ка, невероятно по двум причинам: во-первых, ночная битва при Листвене поставлена в связь с другими подробностями: Мстислав с вечера исполчил Дружину; когда наступила тьма, Мстислав, обращаясь к дружине, говорит: «поидемъ на ня, то ны есть корысть » (последие 4 слова сохранились в Соф. 1-й); во-вторых, совершенно неясно было бы, зачем летописец не сохранил этого описания при рассказе о Летской битве, если оно ему понравилось настолько, что он перенес его в рассказ о Лиственской битве. Еще менее ясно, как решился выпустить летописец такую подробность предполагае­мого своего источника, как явление ангелов, помогавших Ярославу. Напро-

тив, предположение, что описание Лиственской битвы повлияло на описа­ние Летской битвы в паремии, представляется вероятным по следующим соображениям: начало рассказа об этой битве в летописи и паремии не со­гласовано с последующим описанием ее в паремии; из этого начала видно, что битва началась при восходе солнца («бе же пятокъ тогда, въсходящую солнцю»); мало вероятно, чтобы она затянулась до ночи; вероятнее сооб­щение летописи, что битва окончилась к вечеру (не напрасно составителю Тверского сборника для согласования летописи и паремии пришлось дать чтение: «и едва въ глубокь вечеръ одоле Ярославъ»). Следовательно, подчеркнутые выше слова имеют явный признак вставки. Тут же читаем о явлении ангелов, что скорее указывает на книжное мудрствование, чем на рассказ очевидца.

§ 33. Отвергнув, таким образом, ту доказательную силу лишних в па­ремии против летописи слов, которую придавал им Голубовский, мы отвер­гаем и его заключение: паремия своим описанием Летской битвы не свиде­тельствует о пользовании источником, отличным от летописи; текст паремии в этой части может быть целиком возведен к летописи 21.

И другое место в фактической части паремии может быть возведено с полною вероятностью к летописи: это рассказ о сборах Ярослава против Святополка. При этом ясно, что составитель паремии в интересах духов­но-назидательных изменил кое-что в летописном тексте. Так, новгородцы сначала не хотят помогать Ярославу, но потом, вспомнив апостольское сло­во, согласились; Ярослав сравнивается с Авраамом, который, собрав 318 слуг своих, отбил взятого в плен Лота. Несмотря на это сравнение, число Ярославова войска показано в 6000 варягов и 30 тыс. прочих воинов п.

§ 34. Не видя основания не признавать летописи за источник паремии в фактической ее части, мы, напротив, считаем такое признание необходимым. Рассказ о сборах Ярослава в Новгород, о походе его на Святополка, во вся­ком случае, носит характер летописный. Как укажем ниже (§ 123), мы в этом рассказе обнаруживаем соединение записей киевских и новгородских; сле­довательно, мы должны думать, что в цельном виде он появился впервые в своде, и притом в своде летописном, ибо в задачу именно летописных сводов входило соединение исторических записей различных местностей.

§ 35. Признав, таким образом, летопись — и притом в своде, во вся­ком случае не старшем Начального свода, где впервые соединены были записи новгородские и киевские (§ 115), — источником фактической час-

ти паремии, обращаемся к философско-лирической части ее. Здесь мы должны согласиться с Голубовским: есть основания признать эту часть паремии источником соответствующего текста летописи. Так, благочес­тивые рассуждения о добрых и злых князьях, общие летописи и паремии, представляются мне заимствованными в летопись из паремии на основа­нии следующих соображений. Летопись, передавая рассказ об убиении Бориса и Глеба, почти не делает отступлений от фактического рассказа; исключение составляет только рассуждения о бесах и ангелах после со­общения об убиении Бориса; между тем здесь видим значительное откло­нение от хода рассказа. Благочестивые рассуждения о добрых и злых кня­зьях в паремии изложены несколько полнее, чем в летописи; так, в паремии после «сяковые бо Богъ дасть за грехы, а старыя и мудрыя отъиметь» читаем: «отъятъ бо отъ насъ Богъ Владимира, а Святополка наведе грехъ ради нашихъ, якоже древле наведе на Иероусалимъ Антиоха»; трудно предположить, чтобы эта фраза была сочинена составителем паремии позднее тех рассуждений, в которые она вставлена. Второе место, где за­мечается совпадение между летописью и паремией, — это рассуждение по поводу смерти Святополка, сравнение его греха с грехом Ламеховым и затем сопоставление Святополка с Авимелехом. Голубовский и это ме­сто признает заимствованным в летопись из паремии. Я не отказываюсь следовать за ним и здесь, но со значительною оговоркой. Фраза «и по смер­ти вечно мучимъ есть связанъ» в летописи неясна. «Выходит так, — заме­чает Голубовский, — как будто Святополка кто то связал и связанного мучит. Между тем, ясный смысл получается у этого места в паремии: «и по смерти вечно моучимъ есть связанъ въ дно адоу», т. е. по смерти, за­ключенный на дне ада, он вечно мучим. Итак, в летописи ясно текст ис­порчен, а само собою разумеется, что текст испорченный есть, вторичный, а не первичный. Первичным текстом должен быть признан ясный текст па­ремии ». Мы согласны с Голубовским и приведенную фразу признаем за­имствованною в летопись из паремии. Но обращаемся к предшествующе­му тексту. В летописи читаем: «егоже по правде, яко неправедна, суду нашедшю на нь, по отшествии сего света, прияша мукы оканьнаго; показо-ваше яве посланая пагубная рана, въ смерть немилостивно въгна »; в паре­мии: «егоже по правде, яко неправедна, суду пришьдъшю и по отшьствьи сего света прияша мукы оканьнаго, показавъше яве посланая на нь пагуб­ная рана, въ смьрть немилостивно въгна ». Нельзя сказать, чтобы текст ле­тописи и паремии был очень вразумителен. Я решительно бы затруднился признать, в которой из них он яснее, и вместе с тем вижу, что первоначаль­но он не мог читаться в таком виде; следовательно, он восходит к третьему, не дошедшему до нас источнику.

§ 36. Источник этот выяснится, если мы обратимся к житийному ска­занию; в соответствии с приведенною фразой, мы читаем в нем: «и приятъ възмьздие отъ Господа, якоже показаше23 посъланая на нь пагоубьная рана,

и по съмьрти моукоу вечьноую». Мы знаем, что житийное сказание не пользовалось паремией, но сделало ряд заимствований из Начального сво­да, до нас не дошедшего. Предполагаем поэтому, что и эта фраза взята из Начального свода, где, по-видимому (ср. текст Пов. вр. лет, паремии и жит. сказания), она звучала так: «и приятъ възмьздие отъ Господа, якоже пока-заше яве посъланая на нь пагоубьная рана, и по съмьрти моукоу вечьноую ». Смысл фразы ясный: Святополк получил от Господа возмездие, как пока­зывала посланная на него болезнь, то есть та самая болезнь, о которой со­общено выше (в летописи и жит. сказании, но не в паремии): «и раслабеша кости его, не можаше седети на кони, и несяхуть и на носилехъ онъ, же в немощи лежа », — а по смерти он получил муку вечную. Итак, первоисточ­ником оказывается Начальный свод. Как же попала его фраза в одинако­вой порче в паремию и в Повесть вр. лет? Если мы предположим, что паре­мия основывалась на Начальном своде, то все выяснится: паремия заимствовала фразу из Начального свода, испортила ее встав­ками и прибавила к ней слова: «въ смьрть немилостивно въгна и по смьрти вечно моучимъ есть, связанъ есть въ дно адоу»24; Повесть в р. лет воспользовалась паремией и заимствовала из нее испорченную и осложненную фразу, которую могла бы прочесть в основном своем источ­нике (Начальном своде) в первоначальном виде.

§ 37. Сделанный нами вывод дает нам возможность отнестись несколь­ко иначе, чем наш глубокоуважаемый предшественник, и к следующему тексту. В паремии непосредственно за словами «связанъ есть в дъно адоу» читаем: «понеже ведая братооубииство створи; 7 бо мьстии створи Каинъ, оубивъ Авеля, а Ламехъ 70, понеже Каинъ, не ведыи мыцения, створи, а Ламехъ, ведыи казнь бывъшюю на прародители своемь, оубиство створи, а Святопълкъ ведая створи и обою сию горши бысть моука емоу. Рече бо ЛамЬхъ своима женама: мужа оубихъ въ врвдъ мъне и оуношю въ язвоу мне, темь же, рече, 70 мьстии на мне, поне ведая створихъ». Для меня совершенно ясно, что соответствующий текст летописи (Повести вр. лет) первоначальнее текста паремии. Во-первых, в паремии нет фразы («есть же могыла его в пустыни и до сего дне, исходить же отъ нея смрадъ золъ»; в летописи она читается непосредственно за словами «и по смерти вечно мучимъ есть связанъ»; фраза эта (читающаяся и в жит. сказании) предста­вляется совсем не излишнею в рассматриваемом рассказе, в особенности в виду последующего: «Се же Богъ показа на наказанье княземъ Русьскымъ: да аще сии еще сице же створять, се слышавше, ту же казнь приимуть, но и больши сее ». И этой фразы (читающейся в несколько измененном виде25 и в жит. сказании) нет в паремейнике, а между тем, она тесно связана и с пред­шествующим («Се же» — относится к смраду от Святополковой могилы) и с последующим; а последующее в летописи оказывается сходным с приве-

денным выше отрывком паремии («понеже, ведая се, сътворять брато-оубииство... се ведая створихъ» 26. Слово «понеже», конечно, относится к словам «ту же казнь приимуть, но и больши сее»; между тем, в паремейни­ке вследствие указанного пропуска, «понеже» отнесено к сообщению о мучении Святополка. В летописи проведена параллель между Каином, при­явшим семь местей, и Ламехом, приявшим семьдесят местей, с одной сто­роны, и Святополком, тяжело наказанным Богом, и теми русскими князь­ями, которые в будущем отважились бы на братоубийство, почему их ожидает казнь, 66 льшая Святополковой, с другой стороны. Между тем, в паремии нет такой выдержанной параллели: с одной стороны, в ней явля­ются Каин и Ламех, а с другой — один Святополк, который, оказывается, приял более тяжелую муку, чем Каин и Ламех; возможные же в будущем князья-братоубийцы не упомянуты. Указанный пропуск в паремии вполне естествен, ибо паремейник не мог преследовать цели политической; ср. от­меченную выше замену «русских князей » просто «людьми » в соответству­ющем месте жит. сказания. Итак, я признаю текст летописи от слов «Есть же могыла его въ пустыни» до слов «а Ламехъ, ведый казнь бывшюю на прародители его, створи убийство» более первоначальным, чем соответ­ствующее место паремии («понеже ведая братооубииство створи — горши бысть моука емоу»). Приняв же сделанный выше вывод относительно пред­шествовавшего Повести вр. лет Начального свода, я принимаю, что весь этот отрывок попал в Повесть вр. лет (в точной передаче) и в паремию (в пере­делке) из Начального свода.

§ 38. За этим отрывком мы читаем в паремии: «Се Ламехъ оуби два брата Енохова, и поятъ собе жене ею; сьи же Святополкъ новый Ламехъ бысть, иже ся оубо родилъ бе отъ прлюбодьяния, иже изби братию свою, сыны Гедеоновы, последиже жена самого оуломкомъ жьрнова оуби с города тако же и сьи Святопълкъ ». То же, кро­ме, однако, подчеркнутого, читается в летописи, причем летопись повто­ряет ошибку паремии, заменившей имя Авимелеха именем Ламеха; «Ави-мелех» читаем только в Лавр, и Хлебн. списках. Я думаю, что поправка Ламеха на Авимелеха принадлежит составителю общерусского лет. свода XIV в., которым пользовались одинаково составитель Лаврентьевской и со­ставитель Хлебниковской летописи (последний поправлял по нему прото­граф Ипатьевской летописи). Поэтому считаю чтение «Ламех», общее ле­тописи и паремии, одним из доказательств в пользу того, что приведенный отрывок попал не из летописи в паремию (составитель последней, хорошо знакомый с Библией, не повторил бы ошибку летописи), а из паремии (куда вкралась ошибка при переписке с первоначального оригинала) в летопись. Другое доказательство приведено Голубовским: подчеркнутые выше сло­ва безусловно принадлежат первоначальному тексту; при ином понимании сравнение Святополка с Авимелехом теряет значение; важно было указать

на то, что как Авимелеха за братоубийство постигла кара на земле, так за братоубийство был покаран и Святополк. Третьим доказательством того, что весь отрывок составлен составителем паремии, считаю самый прием, которым он введен в текст: слова «Се Ламехъ оуби два брата Енохова» и т. д., содержащие пояснение предшествующего, напоминают приведенное выше составителем паремии объяснение к сравнению Ярослава с Авраамом; после слов и «възврати вся коня Съдомьскыя и Лота Ароновича шюрина своего и жену его и имение его», читаем: «и бе Лотъ Аврамоу сыновепь и шюринъ, Аврамъ бо бяше поялъ братьню дощерь Ароновну Саръроу»; в сравнении Авраама с Ярополком последний назван «новым» Авраамом; в рассмотренном отрывке составитель паремии называл Святополка «но­вым» Авимелехом.

§ 39. Итак, заключаем наше исследование следующим выводом: Началь­ный свод не пользовался паремией о Борисе и Глебе27; напротив, паремия по­черпнула все фактическое свое содержание и параллель между Святополком, с одной стороны, Каином и Ламехом, с другой, из Начального свода; Повесть вр. лет, дополнившая летописный рассказ о Борисе и Глебе похвалою этим князьям 28, заимствовала из паремийных чтений (включенных в службу св. Борису и Глебу) три отрывка: 1) отрывок после сообщения об убиении Свято­слава, где содержатся размышления о добрых и злых князьях; 2) отрывок, не­посредственно следовавший за сообщением о смерти Святополка (этим отрыв­ком заменена одна фраза Начального свода); и 3) отрывок, где объяснено, что сделал Ламех, и проведено сравнение Святополка с Авимелехом29.

Имея в виду, что Повесть временных лет составлена в 1116 году, а Начальный свод около 1095 года, мы полагаем время составления паремии между 1095 и 1116 годами. Всего вероятнее, что она возникла около 1115 года, когда перенесены вторично мощи Бориса и Глеба30.

Последующие редакции подвергались поправкам, дополнениям и сокращениям. От­

мечу, напр., в Трефолое Погод. № 429: вместо «об сю страну Смольньска» — «об сю

страну Смоленска выше оустьа Смядины»; ср. в проложном сказании: «и ста выше

Смядины». Там же вставлено: «глоголаста бо емоу Романъ и Давыдъ: мы ся, брате, не

протививе ни въ прекы глоголеве; писано бо есть: Господь гордымъ противляется,

смеренымъ же дасть благодать»; ср. в жит. сказании в одной из молитв Бориса: «веси

бо, Господи, яко не противлюся, ни въпрекы глоголю».

§ 40. Изучение житийного сказания, проложного сказания и паремии оди­наково привело нас, как к источнику их, к Начальному своду. Теперь, бла­годаря извлеченным из названных памятников данным, имеем основание утверждать, что в этом Начальном своде летописное сказание отличалось от того вида его, который оно приняло в Повести вр. лет. Но никаких указа­ний на источники летописного сказания или на его еще более первоначаль­ный, предшествовавший Начальному своду, вид мы не получили.

§ 41. Обратимся к Несторову сказанию. Отметим связь его с летопис­ным сказанием и постараемся объяснить эту связь. Несторово сказание привлекает особенное внимание наше, ибо по времени составления оно пред­шествует не только всем рассмотренным выше агиологическим памятни­кам, но и самому Начальному своду. Чтение о житии и погублении Бориса и Глеба составлено, как кажется, вскоре после 1079 года; в конце его чита­ем: «видите ли, братие, коль высоко покорение, еже стяжаста святая къ стареишому брату си; аще бо быста супротивилися ему, едва быста такому дару чюдесному сподоблена отъ Бога; мнози бо суть ныне детескы князи, не покоряющеся старешимъ и супротивящеся имъ и оубиваеми суть, ти не суть такой благодати сподоблени, якоже святая сия». Нестор писал свое сказание о Борисе и Глебе до Жития Феодосия, а последнее составлено во время игуменства Никона (1078—1088). Следовательно, чтение о житии и погублении Бориса и Глеба составлено до 1088 года. Единственно подхо­дящий момент, когда уместно было сказать об убиении «детьскыхъ» кня­зей, супротивящихся старейшим, был во второй половине XI столетия 1078 год, когда в битве у Нежатины нивы был убит в сражении с дядей Изясла-вом — Борис Вячеславич, и 1079 год, когда был убит половцами Роман Свя­тославич, приведший их против дяди Всеволода. Имена Бориса и Романа не могли не вспомниться Нестору, когда он обратил свое увещательное слово к тем о братолюбии и покорении старшим. Думаю, впрочем, что имеется основание предполагать, что Несторово сказание написано после 1081 года. Рассказав о перенесении мощей Бориса и Глеба в 6580 (1072) году, Нестор продолжает свое сказание о чудесах: «многа же чудеса створи Богъ на месте томъ (т. е. куда перенесены были страстотерпцы) святыма своима страсто-терпцема, якоже и на первемь месте ». Прежде всего идет рассказ об исце­лении немого и хромого; второй рассказ о жене сухорукой, оказывается, основан на личном сообщении исцеленной 31, исцеление это произошло в воскресение 15 августа («бе бо неделя въ тъ день и оуспение святоя Бого-

«Въ единъ же отъ днии ишедъшю ми некоего ради орудия въ градъ и седъшю ми на единомъ месте, и се пришедъши некая жена седе близъ мене, еяже несмь зналъ даже и доныне, поведаше бо ся из ыного града пришедъши... Се же все исповеда ми сама седящи яже бe с нею». Из позднейшего сказания о чудесах, приложенного к житий­ному сказанию, видно, что женщина эта была из Дорогобужа, причем она пришла в Вышегород, услышав об исцелении человека со скорченными руками и ногами у цер­кви св. мучеников.

родица »)32; но 15 августа приходилось на воскресение после 1072 года в пер­вый раз в 1081 году, затем в 1087. Отсюда видно, что исцеление сухорукой произошло или в 1081, или в 1087, вероятнее в 1081, ибо, как указано, ска­зание о Борисе и Глебе написано Нестором до жития Феодосия, окончен­ного до 1088 года.

§ 42. Итак, Несторово сказание составлено между 1081 и 1088 годами. Какими же источниками располагал Нестор? Сам он говорит: «се азъ Не-стеръ грешныи о житии и о погублении и о чюдесехъ святою и блаженоую' страстотьрпьцю сею (отъ) опасне ведущихъ испытавъ, а 33 другая самъ сведы, отъ многыхъ мала въписахъ». Но кроме устных источников Нестор располагал, конечно, и письменными. На это указывает связь его сказания о перенесении святых и об их чудесах с позднейшим сказанием, приложен­ным к житийному сказанию. Обстоятельность последнего не оставляет сомнения в том, что оно основано на современных записях, ведшихся при Вышегородской церкви. Записи эти принадлежали к двум эпохам: древней-. шие не переходили середины восьмидесятых годов XI столетия и оканчи­вались рассказом об исцелении слепого (об этом исцелении повествует и Нестор, ссылаясь на устный источник: «и се пакы инъ повода ми, глаголя»); позднейшие относятся ко времени после второго перенесения мощей (1115 года), и в сообщениях о событиях более отдаленных носят явные следы припоминания и даже сочинительства34.

§ 43. Древнейшие записи велись, быть может, постепенно. Голубовский прав, возводя их ко временам Ярослава и митрополита Иоанна; последний именовался в них архиепископом, что едва ли не свидетельствует о современ­ной записи. Записи, как видно из позднейшей редакции их, приложенной к житийному сказанию, начинались с обретения того места, где были погре­бены святые братья; передавали о пожаре церкви св. Василия, «у неяже ле-жаста святая»; о построении сруба на месте сгоревшей церкви; о перенесе­нии в него мощей, извлеченных из земли, причем запись отмечала, что мощи были поставлены «на деснеи стране »; за сим следовали рассказы о чудесах:

достраивал Всеволод; выстроенная церковь рухнула в день окончания своего; далее

сообщено о смерти Всеволода; чудо при Святополке Изяславиче сообщено на основа­

нии устного источника («поведахоу бо иже и самовидьци бывъшеи чюдеси сицемоу

бывъшю»), причем рассказчик заимствовал сюжет И чуда, бывшего еще при Ярославе

и записанного Нестором; далее сообщено о желании Святополка выстроить камен­

ную церковь; засим обстоятельно говорится об оковании Владимиром обеих рак Бо­

риса и Глеба золотом (причем ясно, однако, что это писано после 1115 года: «се же

преже сътвори въ лето 6610 лето, а последи по пренесении и множаишая содела»);

рассказ переходит к построению церкви Олегом Святославичем (1112 г.), причем Свя-

тополк обвиняется в том, что по зависти не соглашался на перенесение в нее мощей

святых братьев; далее сообщается о смерти Святополка (1113 г.) и, наконец, весьма

обстоятельно повествуется о перенесении мощей при Владимире (1115 г.).

исцеление отрока с сухой и скорченной ногой (запись знала, что этот отрок был

сын Миронега, Вышегородского градника),

исцеление слепого; Миронег сообщил об обоих чудесах Ярославу; Ярослав выс­

троил церковь о пяти верхах; церковь освящена 24 июля, и в тот же день перене­

сены туда мощи святых, причем во время литургии случилось,

чудо с исцелением хромого упомянув о смерти Ярослава, церковные записи

переходили к сообщению о построении новой церкви Изяславом и о перенесе­

нии туда мощей св. братьев (при этом перечислены епископы и игумены, бывшие

на этом торжестве), и затем повествовали: о

А) чуде — исцелении хромого и немого,

чуде — исцелении жены сухорукой,

чуде — исцелении слепого.

§ 44. Не подлежит сомнению, что Нестор видел древнейшие записи Вышегородской церкви и воспользовался ими. Под непосредственным вли­янием их составлена вся вторая часть Несторова сказания. Так же как Вы­шегородские записи, Нестор рассказывал об обретении места погребения святых братьев (неоднократное явление огненного столпа, опаление ног у Варяга, ступившего на место, где лежали святые), о пожаре церкви, быв­шей там (причем Нестор, быть может, на основании устных сообщений, излагает и причину пожара: неосторожность пономаря); старейшина, «иже бе властелинъ граду тому» (так называет Нестор Миронега), возвестил об этом Ярославу; по распоряжению последнего архиепископ Иоанн извле­кает мощи Бориса и Глеба из земли; их помещают на десней стране сруба, выстроенного на месте сгоревшего храма (Нестор: «внесоша же въ преже-реченую клетку», но выше он об этой клетке не говорил, о ней говорилось выше в Вышегородских записях: «и поставили же бяахоу тоу клетъкоу малоу на томь месте, идеже бяше церкы съгорела»); далее идут чудеса: исцеление хромого сына старейшины града того (так называет Нестор Ми­ронега)36; исцеление слепого; властелин градный возвещает об этом Яро­славу; Ярослав по совету архиепископа Иоанна приказывает выстроить цер­ковь о пяти верхах (Нестор прибавляет, что заготовка леса началась зимой); церковь освящена 24 июля, и тогда же поставлены в ней раки святых «на десней стране »; во время литургии произошло исцеление хромого; Ярослав уставляет десятину «от дани», проходившей через руки властелина града того, в пользу церкви (этого не знает дошедшая до нас редакция Вышего­родских записей); архиепископ поставил попов и диаконов, а над ними ста­рейшину (и этого нет в дошедшей редакции Вышегородских записей). За-

сим Нестор, очевидно, отступает от своего источника и рассказывает о чу­десном избавлении двух осужденных в некоем граде от старейшин града того и посаженных в погреб; Ярослав, узнав об этом, велел выстроить на том месте церковь, «иже и ныне есть»; ясно, что это не Вышегородская за­пись, поэтому об этом чуде и нет в дошедшей до нас редакции этих записей. Нестор переходит далее опять к записям Вышегородским, но, сказав о смер­ти Ярослава, он подробнее говорит о нем (упоминает о построении им св. Софии) и сообщает о его погребении; равным образом он гораздо подроб­нее сообщает о построении новой церкви Изяславом, причем опять упоми­нает о «княжей дани » («рекыи: даю имъ отъ дани княжи оукрасить цер­ковь»); подробно рассказывает и о перенесении святых в новую церковь 20 мая 6580 года, причем не перечисляет епископов и игуменов (однако отме­чает присутствие на торжестве пр. Феодосия); наконец, Нестор повествует о трех чудесах, соответствующих четвертому, пятому и шестому чуду Вы­шегородских записей, причем, однако, относительно пятого и шестого чуда Нестор утверждает, что рассказы о них он слышал сам — пятый непосред­ственно от исцеленной, шестой — от другого лица.

§ 45. Из предложенного обзора содержания Несторова сказания о чу­десах видно, что он составил его под влиянием Вышегородских записей, причем случай позволил ему в рассказах о пятом и шестом чудесах сослать­ся и на устные источники37. Записи эти были ему известны в том древнем их виде, когда они доходили только до рассказа о шестом чуде включительно. Нестор, как указано, дополнил свой письменный источник еще одним рас­сказом, отнесенным ко временам Ярослава, — рассказом о двух чудесно освобожденных из заключения лицах в городе, где после того по приказа­нию Ярослава была воздвигнута церковь св. Бориса и Глеба (не в Турове ли?). Это обстоятельство — дополнение Нестором Вышегородских записей еще одним рассказом о чуде, не имевшем непосредственного отношения к Вы-шегороду, указывает, как кажется, что в Вышегородских записях Нестор мог найти сообщения только о таких событиях, которые имели прямое от­ношение к Вышегородской церкви. Следовательно, в них он не нашел и по­вествования об убиении святых братьев. Допустить, что в Вышегородских записях рассказу об обретении мощей святых мучеников, о чудесах их и перенесении мощей, предшествовала повесть об их убиении, представляется весьма маловероятным. Во-первых, как указано выше, записи велись посте­пенно; следовательно, они имели деловой и эпизодический характер; во-вто­рых, составление повести об убиении Бориса и Глеба предполагает извест­ный творческий момент, который нам пришлось бы продвинуть к двадцатым годам XI столетия, когда еще слишком живы были события 1015 года и когда еще не успела создаться легенда, этот стимул и основание для личного

творчества; в-третьих, мы находим повесть об убиении Бориса и Глеба из­ложенною в наибольшей полноте (говорю о фактическом содержании) в ле­тописи, следовательно, как раз в таком памятнике который ничего не пере-

давал о чудесах Бориса и Глеба и об обретении их мощей, т. е. ничего из того, что составляло главное содержание Вышегородских записей 38; в-четвер-

тых, наконец, неудачная компоновка Несторова сказания не позволяет нам принять, что в его распоряжении была уже готовая повесть об убиении Бо­риса и Глеба. И если бы такая повесть была уже в обращении в восьмидеся­тых годах XI столетия, стоило ли Нестору трудиться над составлением новой повести?

§ 46. Отрицая наличность в числе источников Нестора готовой повести об убиении Бориса и Глеба, мы с тем большим вниманием должны отнес­тись к тому обстоятельству, что Несторово и летописное сказания оказы­ваются в тесной связи между собой.

Прежде чем ответить на вопрос, как объяснить эту связь, приведем те данные, которые ее доказывают.

В Несторовом и летописном сказании Борис, получивший раньше на­равне с прочими братьями удел (у Нестора — Владимир, в летописи: Рос­тов), оказывается незадолго до смерти Владимира при нем (Нестор: «по-славъ приведе къ себе блаженаго Бориса »; летопись: «в се же время бяше у него Борись »). Нестор и летопись одинаково сообщают, что, когда Влади­мира постигла болезнь, оказавшаяся смертельною, в его страну (так Нестор; в летописи: в Русь) пришли неприятели (Нестор: ратнии, летопись: Печене-зи); против них Владимир выслал Бориса; в отсутствии Бориса случилась смерть Владимирова (в 6523 году); на столе Киевском садится Святополк; Борис не встретившись с неприятелем, вернулся назад (по Нестору: «рать-нии, якоже оуслышаша блаженаго Бориса идуща с вой, бежаша, не дерзну-ша стати блаженому »; по летописи: Борис вернулся не обретши Печенегов); на пути он узнает о смерти отца. Далее Нестор и летопись сообщают о том, что воины Борисовы уговаривали его идти и сесть в Киеве; Борис отвечал: «ни пакы смею противитися стареишому брату» (Нестор); или: «не буди мне възняти рукы на брата своего старЬйшаго »(летопись). Борис (когда его покинули воины) «самъ съ отрок ы пребысть на месте томъ» (Нестор), «стояше съ отрок ы своими» (летопись). Нестор и летопись сообща­ют, что Святополк дал поручение избранным им для того людям (по Не­стору: «посла слугы своя погубити, избра мужа неистовыя»; по летописи: «отай призва Путшю и Вышегородьскыя болярыце ») убить Бориса тайно (Нестор: «нощию»; летопись: «не поведуче никомуже»). И у Нестора и в летописи сначала сообщено о том, что убийцы ночью приблизились (Не-

стор: «приближишася на нь »; летопись: «подъступиша ближе ») к месту, где стоял Борис, а потом сказано, что он пел заутреню (у Нестора: «повеле прозвутеру отпети заоутрьню », в летописи: «слышаша Бориса поюща за­утреню»), причем тут же прибавлено, что Борис начал петь псалмы; у Не­стора: «и самъ же нача пети глоголя сице: Господи, что ся оумножиша стужающи ми, мнози восташа на мя», и т. д.; в летописи: «и вставъ нача пети, глаголя: Господи, что ся умножиша стужающии мне; мнози въста-ють39 на м я», и т. д. И Нестор и летопись отметили, что убийцы дали Борису возможность кончить заутреню (Нестор: «дондеже конча за-оутренею»; летопись: «таче кончавъ заутреню»). По оконча­нии заутрени Борис, по Нестору: «възлеже на одре своемь»; то же в летописи: «възлеже на одре своемъ»; тогда убийцы на­пали на него; у Нестора: «они же акы з в i p и е дивии нападоша на нь »; в летописи: «и се нападоша акы зверье дивии»; они пронзили его копьями (по летописи), сулицами (по Нестору). Вместе с Бо­рисом пронзили его слугу: «и се единъ отъ престоящихъ ему слугъ паде на немъ, и того пронизоша» (Нестор), «и слугу его падша на н е мъ прободоша с нимь...6е бо възложилъ на нь грив­ну злату велику, в неиже престояше ему» (летопись)40. Нестор и летопись сообщают, что тело Борисово погребено было в Вышегороде; у Нестора: «честьное же е г о тело въземше несоша въ...Вы-шегородъ и ту положиша...о у церкви святаго В а с и л и я»;вле-тописи: «и положиша тело его, принесше отай Вышего-роду, у церкве святаго Василья». У Нестора и в летописи сообщается о посылке Святополком убийц к Глебу (но у Нестора убийцы преследуют бегущего Глеба, а в летописи встречают его идущим в Киев); когда произошла внезапная встреча или внезапное столкновение корабле-ца, где плыл Глеб, с кораблецем посланных на него убийц (у Нестора: «и узреша иже беша съ святымъ напрасно корабель исходящь на ня », в лето­писи: «се внезапу придоша послании отъ Святополка»), убийцы овладели Глебовым кораблецем; у Нестора: <<и имше корабль ключи и при-влекоша к себе»; в летописи: «и ту абье послании яша корабль Гле-бовъ »; сидевшие с Глебом отроки его стали сетовать и плакать по святом; у Нестора: «а иже беша о святомъ въ корабли... седяще сетующеся и плачю-щеся по святомь»; в летописи: «отроци Глебови уныша». И у Нестора и в летописи Глеба зарезал повар по приказанию Святополковых слуг; у Не­стора: «бе же за святымъ седяше старейшина поваромъ и повелеша тому нечестивии заклати Г л i б а святаго: возми ножь свои, з а ре ж и господина своего.. . оканьныи же поваръ.. .изволкъ ножь свой.. . и се прежереченыи поваръ, ставъ на колену, закла главу святому и пре-реза гортань его »; в летописи: «оканьныи же посланый Горясеръ п о в е ле

вборзе зарезати Глеба; поваръ же Глебовъ, именемь Торчинъ, вынезъ ножь, зареза Г леб а ». При этом Нестор сравнивает Глеба с агнятем незлобивым: «а к ы а г н я незлобиво », а летопись с агня-тем непорочным: «а к ы а г н я непорочно». Нестор сообщает, что тело Глебово было брошено под колодою: «повергоша в пустыни подъ к л а д о ю»; в летописи читаем: «Глебу же убьену бывшю и поверже-н у на брезе межи двема колодама». Ниже Нестор говорит о том, что впоследствии «п о л о ж и ш а тело святаго Глеба окресть святаго Бори­са оу церкви святаго Василья»;в летописи читаем: «и п о -ложиша и у брата своего Бориса у церкве святаго В а -силья». Рассказав об убиении Глеба, Нестор сообщает, что Святополк «и на прочюю братью въздвизаше гонения, хотяи вся изгубити я ти самъ е д и н ъ владети всеми странами»; в летописи вслед за убиением Глеба сообщается об убиении Святослава и говорится что Святополк «нача по-мышляти: яко избью всю братью свою, и прииму власть Русьскую е д и н ъ».

§ 47. Итак, связь Несторова сказания с летописным очевидна; в них можно отметить даже общие фразы. Особенно важно, что ход рассказа одинаков в том и другом сказании. Объяснить эту связь можно, конечно, трояко: Нестор пользовался летописью; летопись пользовалась Нестором; Нестор и летопись пользовались одним общим источником.

Я не могу признать состоятельным первое объяснение, если под лето­писью будем разуметь Нач. свод или Повесть вр. лет. Не стану выдвигать того аргумента, что летопись эта моложе Несторова сказания; я отрицаю самую возможность того, что Нестор знал летописное сказание в том его виде, в каком оно дошло до нас, в составе хотя бы Начального свода; отри­цаю потому, что решительно не понял бы причины резкого отклонения Не­стора от фактической части дошедшего до нас летописного сказания, если бы это последнее было ему известно. Я не говорю об обезличении в Несто-ровом изложении летописного сказания; не говорю о замене Печенегов — ратными, Вышегородских болярцев — мужами неистовыми, Горясера — нечестивыми; не говорю об умолчании имен местностей, где были убиты Борис (в летописи: река Льто) и Глеб (в летописи: река Смядина), или име­ни убийцы Глебова (в летописи: Торчин), имен убийц Борисовых, имени Борисова слуги, убитого вместе с ним (в летописи: Георгий) — подобная замена и подобное умолчание могли входить в число литературных приемов Нестора, в чем нас убеждает его отношение к Вышегородским записям41. Но я подчеркиваю то явное отклонение от фактов, сообщенных дошедшею летописью, которое находим у Нестора. Летопись ясно говорит, что Глеба не было при отце во время смерти последнего: он был в своей области; его вызвал оттуда Святополк, выслав навстречу убийц; Нестор сообщает, что Глеб был при отце, но после смерти последнего бежал из Киева, опасаясь

Святополка. Летопись говорит, что Борис получил в удел Ростов, Нестор вместо Ростова называет Владимир. Летопись утверждает, что Глебовым уделом был Муром, Нестор представляет дело так, что малолетний Глеб совсем не был посажен отцом на удел. Трудно допустить, чтобы Нестор умышленно извратил летописные данные; вероятнее думать, что они не были у него перед глазами. Вероятно думать поэтому, что Нестор не пользо­вался тем летописным сказанием, которое дошло до нас.

§ 48. Следовательно, сходство между летописью и Нестором основыва­ется, быть может, на влиянии Несторова сказания на летописное, в составе Начального свода (конца XI века). Но и такое объяснение не представляется вероятным. Правда, можно допустить, что разработка фактической сторо­ны сказания (сравнительно с бесцветным повествованием Нестора) сделана была составителем Начального свода под влиянием различных местных ска­заний; так, мы увидим, что этому составителю были известны не только ки­евские, но и смоленские, даже поволжские предания о Борисе и Глебе; под их влиянием он, вопреки Нестору, мог, например, утверждать, что оконча­тельный, смертельный удар Борис получил на пути к Вышегороду, или что Глеб ехал в Киев, а не из Киева, когда его настигли убийцы; но откуда почер­пнул бы летописец такие подробности, как имена Борисовых и Глебовых убийц, или то обстоятельство, что Святополк хотел потаить смерть своего отца, или что Святополк вошел в тайные сношения с Вышегородцами, если допустим, что основным источником летописного сказания было Несторово сказание? Допустив, что Начальный свод имел в числе источников для своего сказания о Борисе и Глебе Нестора, нам придется признать, что кроме Не­стора у него были и другие обстоятельные повествования о событиях 1015 года. Но такое признание равносильно предположению, что летописное ска­зание о Борисе и Глебе заимствовано в значительной части из особого пове­ствования и что само это повествование повлияло на Несторово сказание.

§ 49. Таким образом, выясняется необходимость признать состоятель­ным только третье из возможных объяснений. Связь летописного и Несто­рова сказания зависит от пользования тем и другим одним общим источни­ком. Выше мы указывали на невероятность того, что Несторову сказанию предшествовала литературно обработанная повесть о Борисе и Глебе. При­няв во внимание эти указания, приходим к предположению, что общим ис­точником летописного до нас дошедшего и Несторова сказаний было более древнее летописное же сказание. Начальный свод конца XI века восходит к старшему своду летописному: называем его Древнейшим летописным сво­дом. В этом своде и читалось то древнее летописное сказание о Борисе и Глебе, которое, с одной стороны, перешло в Начальный свод, а с другой, легло в основание Несторова сказания. Прежде чем перейдем к определе­нию отношений дошедшего до нас летописного сказания (Нач. свода и По­вести вр. лет) к сказанию древнейшему (читавшемуся в Древнейшем лето­писном своде), укажем, что изучение Несторова сказания помимо прямой связи его с летописными сказанием о Борисе и Глебе, приводит к установле­нию того факта, что Нестор, когда в 1081—1088 годах составлял свое Чте-

ние, был знаком с летописью и пользовался ею. Летопись эта была Древ­нейшим летописным сводом, ибо Начальный свод и Повесть вр. лет состав­лены позже Несторова Чтения.

§ 50. В Несторовом сказании и в той его части, которая не имеет пря­мого отношения к Борису и Глебу (в начале сказания), оказываются места, общие с летописью, сильно ее напоминающие. Отношу сюда прежде всего введение в сказание, содержащее обзор событий, приведших к принятию христианства Русью; в самом кратком изложении Нестор сообщает о тво­рении мира и человека, о грехопадении Адама, рождении Каина и Авеля, размножении человечества и появлении идолопоклонства, присылке Богом сначала пророков, а потом Сына своего Иисуса Христа; так же кратко го­ворится о рождении Спасителя. Его крещении, избрании двенадцати апос­толов, Его смерти и погребении, сошествии во ад, вознесении на небо, про­поведи апостолов и их чудесах; далее сообщается об умножении христиан. Я думаю, что мысль внести в сказание такой экскурс в историю человече­ства дана была Нестору знакомством с Речью философа, читавшеюся уже в Древнейшем летописном своде. Не стану приводить параллельных выпи­сок из сочинения Нестора и из Речи философа, хотя между ними попада­ются общие фразы; сопоставление более внимательное показывает, что в распоряжении Нестора была не одна Речь, но также и другие источники и между ними священное писание — книга Бытия (едва ли не по паремийным чтениям) и Евангелие; он знал кроме того и некоторые апокрифы; напри­мер его сообщение о сошествии Христа во ад сильно напоминает Слово св. Евсевия о вшествии Иоанна Предтечи в ад42; быть может, он воспользовал­ся и текстом какого-нибудь из исповеданий веры43. В виду этого возмож­но, что Несторово палейное сказание (напомним, что в нем не более 30—40 строк) извлечено из какой-нибудь более обширной компиляции, случайно совпадавшей местами с Речью философа. Я поэтому не настаиваю на непре­менной связи Несторова сказания с этою Речью, хотя и считаю вероятным знакомство с нею Нестора, в виду нижеследующих сближений рассматри­ваемой части Несторова сказания с летописью.

«Сим сице бывшимъ, — говорит Нестор, — оста же страна Руская въ первеи прельсти идольскеи; не оубо бе слышала ни отъ кого же слово о Господе нашемъ Исусе ХристЬ; не беша бо ни апостоли ходиле к нимъ, никто же бо имъ проповедалъ слова Божия». Ниже: «не бебо никтоже прихо-дилъ къ нимъ, иже бы благовестилъ о Господе нашемь Исусе Христе ».

Сказав о крещении Владимира, Нестор прибавляет: «таче потомъ всЬмъ запове да вельможамъ своимъ и всемъ людемъ да ся крестять... и всемъ гря-дущемъ къ крещению... тако течаху радующеся къ крещению. Радовашеся князь Володимерь, видя ихъ теплую веру».

Несколько выше Нестор противополагает прежнее время тому, что на­ступило после крещения: «слышите чюдо исполнь благодати: како вчера заповедая всемъ требу принести идоломъ, а днесь повелеваеть хрьститися... вчера не ведаше, кто есть Исусъ Христосъ, днесь проповедатель его явися... вчера елинъ Владимиръ нарицаяся, днесь крестьянъ Василий нарицается ».

Далее Нестор говорит про Владимира: «се вторый Костянтинъ в Руси явися».

Ниже читаем: «потомъ же созда Владимеръ церковь святую Богоро-дицю владычицю нашю Богородицю в Кыеве ».

Еще ниже читаем: «бе бо и отець его (т. е. Владимир) тако милостивъ, якоже и на возехъ возити брашно по граду и овощь и медъ и вино и спроста рещи все, еже на потребу болящимъ и нищимъ; и проповеднику глаголю-щю съ прошениемь: егда кто болить кто кде?»

Ср. в летописи под 6496: «яко еде не суть ученья апостольска, ни суть ведуще Бога». Также под 6491: «еде бо не суть апостоли учили, ни пророци прорекли»; далее: «аще и теломъ апостоли не суть сде были».

Ср. в летописи: «посемь же Володимиръ посла по всему граду, глого-ля... Се же слышавше людье съ радостью идяху, радующеся и глаголюще... Володимеръ же радъ бывъ, яко позна Бога самъ и людие его».

Ср. в летописи под 6496: «Велш еси, Господи, чюдна дела Твоя! вчера чтимъ отъ челов'екъ, а днесь поругаемъ».

Ср. в летописи под 6523: «Се есть новый Костянтинъ великаго Рима».

Ср. в летописи под 6497: «посемь же... помысли создати церковь пре-святыя Богородица ».

Ср. в летописи под 6504: «устрой же и се, рекъ: яко немощнии и бол-нии не могуть долести двора моего; повеле пристроити кола и въскладше хлебы, мяса, рыбы, овощь розноличный, медъ въ бчелкахъ, а въ другихъ квасъ, возити по городу, въпрашающимъ: кде болнии и нищь, не могы ходи-ти? темъ раздаваху потребу».

Особенное значение придаю последнему сближению; в летописи и у Нестора находим одинаково прямой вопрос, вложенный в уста развозив­шим по городу то, что на потребу. Невозможно допустить, чтобы между обоими отрывками — Нестеровым и летописным — не существовало бли­жайшей связи. И объяснить эту ближайшую связь проще всего предполо­жением, что Нестор пользовался тем самым Древнейшим летописным сво­дом, который лежит в основании Начального свода.

§ 51. Итак, Несторово сказание о Борисе и Глебе может дать некоторые указания на состав и особенности Древнейшего летописного свода. Остав­ляя пока в стороне самый рассказ о св. братьях, отметим, что на основании Несторова сказания можно заключить о том, что в Древнейшем своде чита­лась Речь философа; в нем сообщалось о крещении Владимира, причем Не­стор поставил его в связь с каким-то особенным Божиим явлением Влади­миру: «тако же и сему Владимеру явление Божие быта ему крестьяну

створи»44. За крещением Владимира последовало крещение вельмож и все­го народа, причем, по-видимому, не было указано, что Владимир крестился в Корсуне. Крещение было отнесено Древнейшим сводом, как кажется, не к 6496, а к 6495 году; ср. у Нестора: «се бысть въ лето 6000 и 400 и 95 »45. Далее в Древнейшем своде читались те благочестивые рассуждения (или часть их), которые находим в Начальном своде (и Повести вр. лет) под 6496, после со­общения о крещении Киевлян. Как и в Начальном своде, в нем рассказыва­лось о построении Владимиром церкви св. Богородицы и о милостынях Вла­димировых. Наконец, в нем указывался 6523 год, как год смерти Владимира. Впрочем, события этого года, как они для Древнейшего свода восстанавли­ваются по Несторову сказанию, мы рассмотрим ниже.

Итак, мы получили уверенность в том, что Нестор был знаком с Древ­нейшим сводом. Выше, путем сопоставления Несторова сказания с лето­писным, мы приходили к заключению, что оба они восходят к одному бо­лее древнему сказанию. Но Начальный свод, где читалось дошедшее до нас летописное сказание, произошел из Древнейшего свода. Итак, имеем ос­нование предполагать, что древнейшее сказание о Борисе и Глебе, из кото­рого произошли и Несторово и дошедшее до нас летописное сказания, было помещено в Древнейшем летописном своде.

§ 52. Прежде чем перейти к восстановлению древнейшего сказания о Бори­се и Глебе, мы попытаемся извлечь некоторые указания на его состав и

особенности путем анализа дошедшего до нас летописного сказания и срав­нения его с Нестеровым сказанием.

Анализ этого летописного сказания обнаруживает в нем противоречия и явные вставки. Укажу несколько мест в летописном сказании, явно веду­щих к предположению о более первоначальном, не дошедшем до нас виде сказания. Начну со смерти Владимира, изложенной в дошедшем летопис­ном сказании так:

«Умре же на Берестовемь, и потаиша и, бе бо Святополкъ Киеве. Но­чью же межю клетми проимавше помостъ, обертевше в коверъ и ужи съвесиша на землю; възложьше и на сани, везъше поставиша и въ святей Богородици, юже бе създалъ самъ. Се же уведевъше людье, бещисла сни-дошася, и плакашася, боляре аки заступника ихъ земли, убозии акы зас­тупника и кормителя; и вложишай въ корсту мороморяну, схраниша тело его съ плачемь, блаженаго князя ».

Не так давно на этом летописном отрывке остановился Е. Е. Голубин­ский46. Он отметил в нем непримиримое противоречие*. «С одной сторо­ны, говорится, что бояре (Е. Е. Голубинский ищет подлежащего к сказуе­мым во мн. числе) потаили смерть Владимира, а с другой стороны — что они тотчас же постарались через привезение тела в Киев сделать ее всем извест­ною ». Исходя из того предположения, что летописное сказание основано на житийном сказании (сказании монаха Иакова), Е. Е. Голубинский при­знал, что и это место летописи заимствовано из жит. сказания. В жит. ска­зании читаем: «вестникъ пршде (к св. Борису), сказая ему отнюю смерть, како преставися отець его Василей, зовемый Володимеръ, и како Свято­полкъ потаи смерть отца своего, въ нощь проимавъ помостъ на Берестовомь и въ коверъ обертевъ, свесивше ужи на землю, везъше на санехъ, и постави­ша въ церкви святыя Богородица». Е. Е. Голубинский предполагает, что текст житийного сказания, нами только что приведенный, испорчен и что испорченным уже текстом пользовался составитель летописи, отчего и произошло отмеченное противоречие, первоначально же в жит. сказании читалось: «како Святополкъ потаи смерть отца своего и како бояре, въ нощь проимавъ помостъ» и пр. По мнению Е. Е. Голубинского, «дело должно быть понимаемо так, что Святополк, находившийся в минуту смерти Вла­димира в Киеве и принявший намерение занять престол великокняжеский, имел нужду для улажения дела о занятии престола скрыть на некоторое время смерть отца, для чего приставил к дворцу Берестовскому свою стра­жу, но что бояре, враждебные ему или вообще не разделявшие его замыс­ла, тайно от приставленной стражи вынесли из дворца тело Владимира и привезли в Киев, в Десятинную церковь, делая таким образом известною смерть великого князя всем Киевлянам».

§ 53. По существу соглашаюсь вполне с поправкой Е. Е. Голубинского, но, не имея основания думать, что лет. сказание заимствовано из житийно­го и полагая доказанным обратное заимствование, я думаю, что порча тек­ста произошла при перенесении его из Древнейшего лет. свода в Началь­ный свод. В Древнейшем своде читалось, по-видимому: «Умьре же на Берестокемь, и потаи и Святополкъ, 6е бо Кыеве; бояре же, ночью межю клетми проимавше помостъ» и т. д. Стоило прочесть приведенную фразу «и потаи и, Святополкъ 6k бо Кыеве », как необходимым оказыва­лось отыскать подлежащее к «потаи», которое и было найдено в следую­щей фразе; «потаи» должно было замениться формой «потаиша»47.

Кроме того, оговариваю еще один пункт разногласия моего с Е. Е. Го-лубинским. Никаких указаний на тайный вывоз тела Владимирова из Бере-стовского дворца в сообщенном отрывке усмотреть нельзя, ибо пролом помоста был сделан в исполнение известного погребального обряда, как об этом догадывались Соловьев (Ист. России, I т., с. 242, пр.) и А. А. Котля-ревский48.

Приведенный выше отрывок Древнейшего свода остается все-таки не­понятным, если мы не предположим, что дальше в этом своде объяснялось, с какою целью желал Святополк скрыть смерть своего отца. Известные нам факты дают основание думать, что он не пользовался расположением Ки­евлян; напротив, Борис был любим в Киеве; кроме того, под начальством Бориса находились княжеская дружина и войско, выставленное Киевскою областью. Дружина и войско были отправлены Владимиром против пече­негов. Святополк, по-видимому, уже раньше враждовавший с Борисом49, быть может, тогда, когда он поднял восстание против отца50, понимал, что Борис, поддерживаемый Киевлянами, не уступит ему великокняжеского стола, а между тем он имел на него право по старшинству*. Он был моложе уже покойного тогда Изяслава, Рогнедина сына, но старше всех остальных братьев, и, между прочим, Ярослава, так как родился вскоре после захвата Киева Владимиром, взявшим в жены вдову Ярополкову и родившим от нее Святополка. Единственным средством отделаться от Бориса, возвращав­шегося с войсками к Киеву и стоявшего преградой на пути к осуществле­нию законных его прав, Святополк признал тайное убийство. Поэтому он

решил, скрыв смерть отца от Киевлян, помешать Киевлянам и войску провозгласить Бориса князем при первом известии о смерти Владимира; а тем временем наемные убийцы должны были покончить с Борисом. Я ду­маю поэтому, что непосредственно за словами «умре же на Берестокемь и потаи й Святополкъ, бе бо Кыеве » в Древнейшем своде читалось то, что по­пало в летопись ниже: «и приде ночью Вышегороду отай, призва Путшю и Вышегородьскые болярьце и рече имъ: прияете ли ми всемь сердцемь? Рече же Путьша и Вышегородьци: можемъ главы своя сложити за тя. Онъ же рече имъ: не поведуче никомуже, шедше убийте брата моего Бориса. Они же обещашася ему се створити » (а далее: «бояре же, ночью межю клетми при-мавше помостъ», и т. д.).

Итак, сообщение о смерти Владимира, как оно изложено в дошедшем до нас летописном сказании, ведет нас к решительному утверждению, что перед нами искаженный текст.

§ 54. Ниже читаем: «Бориса же убивше оканьнии, увертевше в шатеръ, възложивше на кола, повезошай, и еще дышющю ему. Увездев же се окань-ный Святополкъ, яко еще дышеть, посла два Варяга прикончатъ его; онема же пришедшема и видевшема, яко еще живъ есть, единъ ею извлекъ мечь, проньзе и къ сердцю ».

Итак, оказывается, что убийцы не заметили, что Борис не испустил еще духа; как же мог узнать об этом Святополк? Весьма вероятно, что Бориса повезли в Вышегород те самые лица, которые убили его по пору­чению Святополка, ибо, по свидетельству летописи, его принесли в Вы­шегород «отай »; самое избрание Вышегорода местом погребения для Бо­риса показывает, что его тело доставлено туда Вышегородцами, которым было поручено убийство. Почему же убийцы, заметив, что Борис дышит, не прикончили его сами, а послали к Святополку, и почему последний, не желавший разглашать своего участия в убийстве, не поручил прикончить Бориса тем же преданным ему Вышегородцам, Путьше и его дружине, а послал на это дело еще двух Варягов? Вижу объяснение недоуменному месту летописного сказания в предположении, что эпизод с нанесением Борису смертельного удара Варягами заимствован в летописное сказание из какой-нибудь легенды, сложившейся вокруг того или иного места, при­знанного благочестивыми почитателями святых мучеников местом кон­чины Бориса. Обращаю внимание на то, что в конце XII века упоминается церковь святую мученику у монастыря св. Кирилла, который стоял на Дорогожиче, урочище между Киевом и Вышегородом51; а именно под 6702 (1194) читаем в Ипат.: «в суботу жееха ко святымъ Мученикомъ, церкви ту сущей у святаго Кюрила... в неделю же, празднику бывшю, и не може ехати с Нового двора, но ту и празнова празникъ святую Мученику ». Ки­рилловский монастырь был построен, по-видимому, отцом Святослава Всеволодича, о котором говорится в только что приведенном известии (ср.

51 Ипат. 6679 (1171): «сняшася братья Вышегороде, и пришедше сташа на Дорогожичи подъ святымъ Куриломъ... и второе недели оступиша вьсь градъ Кыевъ».

там же: «и положиша й во святемъ Кюриле,во отне ему манастыре»), хотя самая церковь св. Кирилла была выстроена (быть может, при жизни Все­волода Ольговича) матерью Святослава Всеволодича (ср. в известии о ее смерти, под 6686 г.: «и положена бысть в Киеве у святаго Кюрила, юже бе сама создала»)52. Следовательно, в XII в. на Дорогожиче, на пути из Киева в Вышегород находилась церковь св. Бориса и Глеба. Предполагаю, что церковь была выстроена на том самом месте, где, по преданию, Борис испустил свой дух. Ср. ближайшее определение этого места в житийном сказании: «и яко быша на бороу, начатъ въскланяти святоую главоу свою, и се оуведевъ Святоплъкъ пославъ два Варяга и прободоста и мечьмь въ сьрдьце, и тако сконьчася». Указание на место, где заметили, что Борис еще жив, является единственною фактическою прибавкой житийного ска­зания против летописного; она основана, конечно, на подробности, изве­стной составителю жит. сказания из устного предания. Под «бором», все­го вероятнее, разумелся бор около Дорогожича, где начинались также болота, в которых увяз Игорь Ольгович, после битвы 13 августа 6654 (1146) года.

Думаю, что я имею основание привести в пользу того, что Борис по одному из киевских преданий, был убит на Дорогожиче, а не на Альте, еще следующее обстоятельство. Как увидим ниже (§ 61), преп. Ефрем Новотор-жский был современником Бориса и Глеба; предание называет его братом Георгия и Моисея, слуг Борисовых. После убиения брата Георгия он уда­лился в Новгородскую область и устроил здесь, близ нынешнего г. Торж­ка, прежде всего странноприимный дом на реке Дорогоще (ныне на этом месте Семеновский погост на Дорогоще). Через несколько лет пр. Ефрем выбрал другое ближайшее к г. Торжку место, выстроил церковь в честь св. Бориса и Глеба и при ней устроил монастырь53. Правдоподобно думать, что река названа Ефремом Дорогощей в память урочища Дорого­жича близ Киева54; а это ведет к заключению, что с Киевским Дорогожи-чем была связана память о святых Борисе и Глебе.

Итак, имеем основание предполагать, что составитель летописного сказания, до нас дошедшего, должен был согласовать два предания об уби­ении Бориса: одно из них говорило об убиении на Альте, а другое на Доро­гожиче. Быть может, первоначальное летописное сказание не содержало этих двух преданий, а говорило лишь об одном (см. ниже § 59).

§ 55. Далее, видим еще неясность и несогласованность с действитель­ностью в следующем отрывке. Святополк, убив Бориса, послал к Глебу, вызывая его обманным образом от имени больного отца. «Глебъ же, вборзе

вседъ на коне, с малою дружиною поиде, бе бо послушливъ отцю. И при-шедшю ему на Волгу, на поли потчеся конь во рве, и наломи ему ногу мало; и приде Смоленьску, и поиде отъ Смоленьска, яко зреемо, и ста на Смядине въ насаде ».

Спрашивается, откуда шел Глеб по вызову своего брата Святополка, где он был при смерти отца? Судя по статье 6496 (988) года, Глеб сидел в Муроме. Следовательно, составитель Начального свода думал, что Глеб идет в Киев из Мурома 55. Но зачем же Глеб совершает путь из Мурома до Волги на конях? Муром находится на Оке, и перед Глебом открывался реч­ной путь, если он хотел достигнуть истоков Волги, чтобы от них идти к Днеп­ру, который должен был привести его в Киев56. Мне представляется, что и здесь обнаруживается стремление летописца (составителя Начального сво­да) соединить два рассказа, два предания: по одному Глеб ехал в кораблеце или в насаде, когда его настигли убийцы, а по другому Глеб ехал на конях; первое предание отразилось и в Несторовом сказании (где, впрочем, Глеб на кораблеце едет от Святополка, убегая от него), второе же предание стоит в очевидной связи с легендой, связавшею, конечно, с определенною местно­стью (на Волге) падение Глеба с коня и повреждение им при этом падении ноги. Памятники сохранили нам название этой местности, а благочестивое рве­ние князей или простых русских людей уже в глубокой древности украси­ло ее построением монастыря в честь св. Бориса и Глеба. Так, в Хлебников-ском списке читаем про Глеба: «и пришедшу ему на Волгу на у с т ь Т м ы»; последних слов нет в Ипат. списке; между тем отличия Хлебн. от Ипатьевского зависели от исправления первого по общерусскому своду на­чала XIV в.; следовательно, указанная прибавка восходит к памятнику на­чала XIV в. В Тверском сборнике (1534 г.) читаем так же: «и пришедшу ему на Волгу на усть реки Тъми». «И на томъ месте — продолжает Тверской сборник — ныне монастырь Бориса и Глеба, зовомый Втомичии»

Богородицы да страстотерпцы Борис и Глеб». Ныне этот монастырь упразднен; на

его месте село Отмичи Тверской губ. и уезда, в 13 верстах к северо-западу от Твери,

вверх по берегу р. Волги, на устье речки Тмы. см. В. Зверинский, Материалы для исто-

рико-топогр. иссл. о православных монастырях, III, с. 131. Некоторые данные отно­

сительно Отмич см. в вышеназванном труде Н. В. Шлакова (там же, с. 98 отд. отт.).

(ПСРЛ. XV, 130)57. Если предание о месте, где Глеб повредил себе ногу*, засвидетельствовано для XIV и след. веков, то появление его можно отне­сти и к более древнему времени. Ничто не препятствует предположению, что предание это восходит к XI веку. Оно могло быть известно и составите­лю Начального свода, как это ясно из только что приведенного отрывка. Ибо зачем было бы ему говорить о столь незначительном событии, как неболь­шое повреждение ноги Глебом, если бы этому событию не придано было где-либо в ином месте, в ином устном или письменном произведении, большое значение, если бы с ним не ассоциировалось представление о памятном месте, которое должно быть посвящено св. угоднику. Таким образом, со­ставителю Начального свода пришлось комбинировать предание о путеше­ствии Глеба в кораблеце или насаде с преданием о падении его с коня на берегу Волги и Тмы и повреждении им ноги; в результате такой комбина­ции оказывалось, что Глеб на конях едет из Мурома к Волге, а в кораблеце или насаде отправляется уже только из Смоленска.

§ 56. Непосредственно за рассмотренным отрывком читаем в дошед­шем до нас летописном сказании: «В се же время пришла бе весть къ Ярос­лаву отъ Передъславы о отни смерти, и посла Ярославъ къ Глебу, глаголя: не ходи, отець ти умерлъ, а брать, ти убьенъ отъ Святополка». Это место стоит в тесной связи с другим, которое находим ниже, в сообщении о сбо­рах Ярослава против Святополка: «В ту же нощь приде ему весть ис Кыева отъ сестры его Передъславы си: отець ти умерлъ, а Святополкъ седить ти Kыеве, убивъ Бориса, а на Глеба посла: а блюдися его повелику».

Сообщение о сборах Ярослава против Святополка, содержащее под­робности явно новгородские (напр, об избиении новгородцами варягов, о поездке Ярослава на Раком и др.), несомненно происхождения новгородс­кого. В Начальный свод оно попало из Новгородского владычного свода XI века, которым пользовался составитель Начального свода. Уже это наво­дит на мысль, что некоторые подробности в этом сообщении вставлены составителем Начального свода для согласования статьи, заимствованной им из новгородского источника, с другими частями свода. Так, характер вставки имеет самый текст полученного Ярославом известия: в нем точно выясняется момент получения его Ярославом — это время между 24 июня и 5 сентября, между днем, когда убит Борис, и днем убиения Глеба. Соста­витель свода такою редакцией известия как будто предоставил себе возмож­ность — сообщить выше, в рассказе об убиении Глеба, что Ярослав, полу­чив известие от Передславы, поспешил предупредить Глеба о грозящей ему опасности. Ниже увидим, что дошедшие до нас отрывки Новгородского владычного свода уполномочивают нас утверждать, что первоначальная редакция полученного Ярославом известия была иная, чем та, что читаем в дошедшем до нас летописном сказании, а здесь отметим, что даже среди списков Повести вр. лет в тексте рассматриваемого известия замечаются большие отличия: Лавр., Радз. и Хлебн. списки излагают его так, как указа­но выше, а в Ипат. читаем: «а Святополкъ свдить в Киеве, пославъ уби Бо­риса и Глеба». Возможно, впрочем, что это чтение позднейшее, — ему ес-

тественно было явиться потому, что о Глебовом убийстве уже сообщено было раньше. Но есть еще одна подробность, совершенно ясно обнаружи­вающаяся как вставка: не подлежит сомнению, что «си» перед текстом из­вестия относится к «весть»; мы вправе ожидать, что это «си» следовало непосредственно за словом «весть»; следовательно, первоначальным мы вправе признать чтение: «В ту же нощь приде ему весть си», а слова «ис Кыева отъ сестры его Передъславы», которые читаем между «весть» и «си », признаем вставкой. Такое заключение наше естественно вытекало бы и из общих соображений: составителю Новгородского свода решительно не могла быть известна такая подробность, как то, что весть о смерти отца и вокняжении Святополка пришла к Ярославу от Передславы. Но если составитель Начального свода вставил слова «ис Кыева отъ сестры его Пе­редъславы» в новгородский рассказ о сборах Ярослава, то ему же можно приписать вставку приведенного выше сообщения о том, что в то время, когда Глеб ехал в Киев, к Ярославу пришла весть от Передславы о смерти отца и убиении Бориса и что Ярослав послал известие об этом Глебу. И без указанного соображения сообщение это представляется не совсем ожидан-ным и не совсем уместным: если Глеб был предупрежден Ярославом, отче­го он не спасся бегством или не оградил себя от убийц? Глеб стоял на Смя-дине в насаде, когда получил указанное известие; известие это повергло его в скорбь, которую он излил в длинном причитании; но внезапно явились посланные Святополком, «и ту абье послании яша корабль Глебов». Выхо­дит так, что Глеб не только не попытался спастись бегством, но далее по­плыл навстречу своим убийцам58, ибо если Глебов корабль стоял на месте, его незачем было имать. Итак, приходим к заключению, что и в рассказе об убиении Глеба в дошедшем до нас летописном сказании есть вставки про­тив первоначальной редакции сказания, как она читалась в Древнейшем своде.

§ 57. Обращаем еще внимание на только что приведенное обстоятель­ство. Глеб «ста на Смядине в насаде,а ниже: «и ту абье послании яша корабль Глебовъ». Житийное сказание заменяет «в насаде » выраже­нием «въ кораблици » и согласно с этим говорит и ниже о кораблице («свя-тыи же поиде въ кораблици »), а еще ниже о лодье («начаша скакати зълии они въ лодию его »); я думаю, что эта замена насада кораблицем сделана со­ставителем жит. сказания под влиянием Несторова сказания (где говорит­ся то о корабле, то о кораблице) и не свидетельствует поэтому о том, что в Нач. своде читалось «въ кораблици», а не «въ насадъ »59. Итак, почему На­чальный свод сначала употребил выражение «въ насаде », а затем — «ко­рабль »? Если «корабль » было признано необходимым заменить другим выражением, почему оно не заменено словом «насад» и ниже? Для объясне­ния этой особенности в тексте Начального свода прибегаем к приему, сход­ному с тем, что употреблен нами выше. Ищем указания на то, что в данном месте скомбинированы опять два источника: один из них, основной, гово­рил о корабле или кораблеце (ср. это же выражение у Нестора), а другой, побочный, — употреблял слово насад»60. И этот другой источник мы, как и выше, признаем легендой, местным преданием.

Дело в том, что на месте убиения Глеба в глубокой древности возник монастырь. Уже под 6646 (1138) упоминается в Новгородской 1-й летопи­си этот монастырь: «а самого Святослава яша на пути Смолняне и стрежа-хуть его на Смядине въ манастыри»; в 6653 (1145): «заложиша церковь ка-мяну на Смядине Борисъ и Глебъ, Смольньске »61. Весьма вероятно, таким образом, что с речкой Смядиной издавна связана благочестивая легенда, и легенда эта говорила о том, что Глеб убит на Смядине в насаде. Первона­чальное сказание не знало, быть может, места убиения Глеба (как не знает его или не говорит о нем и Нестор); оно рассказывало, что Глеб захвачен на кораблеце настигшими его убийцами; Смоленская легенда сообщала дру­гие подробности об убиении Глеба. Начальный свод скомбинировал оба своих источника.

§ 571. Итак, наше исследование обнаружило ряд позднейших наслое­ний в дошедшем до нас летописном сказании о Борисе и Глебе. Поздней­шее сказание изменило первоначальный рассказ о смерти Владимира и вста­вило эпизод о смертельном ударе, полученном Борисом уже на пути в Вышегород, далее рассказ о путешествии Глеба (из Мурома) в Смоленск, во время которого он повредил себе ногу, затем самое указание на то, что он убит в Смоленске на Смядине, наконец, сообщение о присылке Глебу известия с предупреждением.

Думаю, что сравнение дошедшего до нас летописного сказания с Не-сторовым обнаружит еще насколько аналогичных указанным вставок.

§ 58. Выше мы определили главные отличия Несторова сказания от ле­тописного. Мы не были склонны с самого начала допускать, чтобы Нестор решился исказить более или менее значительно свой оригинал, которым признаем Древнейший лет. свод. Теперь, после предложенного выше ана­лиза, оказывается, что дошедшее до нас летописное сказание в целом ряде случаев отступило от сказания первоначального, между тем как Нестор не противоречил этому предполагаемому первоначальному сказанию. Так, у Нестора говорится, что Борис испустил дух там, где его застали убийцы, а не по дороге в Вышегород; правда, смертельный удар получен им не в шат­ре, где его пронзили копьями, а вне шатра, когда он выскочил из него, причем удар пришелся в сердце; но тело его повезли в Вышегород бездыхан­ным. Позволительно предполагать, что так же читалось и в первоначаль­ном сказании, причем эта подробность и дала основание составителю На­чального свода скомбинировать в своем сказании основное сказание и легенду о том, что Борис испустил дух на Дорогожиче. Так, далее у Несто­ра (как и в первоначальном сказании) не говорилось о путешествии Глеба (из Мурома) в Смоленск и повреждении им ноги на Волге; по Нестору, Гле­ба преследовали на борзых кораблецах; когда его настигли убийцы, они, «имше корабль (Глебов) ключи, привлекоша къ себе»; мы видели, что пер­воначальный рассказ также говорил о том, что посланные Святополком люди «яша » корабль Глебов; следовательно, Несторов рассказ ближе к пер­воначальному, чем рассказ Начального свода, где вставлен эпизод о стоян­ке Глеба в насаде на Смядине. Так, наконец, Нестор ничего не говорит ни о предупреждении Передславой Ярослава, ни о предупреждении последним Глеба: мы видели, что и это в Начальном своде оказывается вставкой про­тив первоначального рассказа.

Ввиду этого и другие отличия Несторова сказания от дошедшего до нас летописного могут оказаться не позднейшими изменениями первоначаль­ного сказания Древнейшего свода, а древними чертами, стертыми или ис­каженными в Начальном своде.

§ 59. Остановлюсь сначала на некоторых умолчаниях Нестора. Он не называет места, где убит Глеб; но предположение, что указание на Смоленск и на Смядину явилось в Начальном своде под влиянием особой легенды, делает вероятным, что и в Древнейшем своде не было названо место Глебо-ва убиения. Нестор не называет также места, где убит Борис; ясно только, что оно лежало на пути из того места, куда Борис ходил походом против поганых, в Киев. Начальный свод сообщает: «и ста на Льте пришедъ »; мож­но заключить, что весть о смерти отца застала Бориса на Альте; он и остал­ся там, отпустив войско, с одними отроками; далее читаем, что «послании придоша на Льто ночью». Итак, Борис убит на Альте. Но читалось ли это название в Древнейшем своде? Думаю, что нет, ибо, если оно было в Древ­нейшем своде, Нестору не было бы основания опустить его: вместо того, чтобы сказать «а самъ съ отрокы пребысть на месте томъ день тъи », он мог бы поставить: «на ЛьтЬ день тъи». Оставляя в стороне вопрос, где в самом деле убит был Борис, я вижу, что предание указывало решительно на Аль-то, как на место его убиения. Ср. поставление монастыря на Альте еще до 1074 года 62; в 1117 году Владимир Мономах заложил каменную церковь св. Мученику на Льте и окончил ее со тщаньем многим; Летьская божница святую Мученику упоминается в летописях под 6662 (1154) г. Быть может, церковь в память Бориса и Глеба была основана на Альте действительно на месте убиения Бориса; но возможно, что она построена Ярославом на мес-

62 Ср. под этим годом в летописном рассказе о кончине Феодосия: «и нарече имъ Иякова презвитера. Братьи же нелюбо бысть, глаголюще: яко не зде есть постриганъ; бе бо Ияковъ пришелъ с Летьца с братомъ своимъ Пауломъ».

63 Ср. церковь св. Бориса и Глеба в Новгороде на Гзени (Къземли), построенную, по-видимому, на месте победы князя Глеба над Всеславом Полоцким в 1069 году.

те победы над Святополком, приведшим на Русь Печенегов 63; ср. под 6527 (1019) г.: «и взыде противу ему на Льто... и покрыта поле Летьское обои». Во всяком случае, несколько странным представляется совпадение места убиения Борисова и места окончательной победы Ярослава64. Не наведено ли было благочестивое предание на мысль, что Борис убит на Альте, суще­ствованием там часовни, церкви или монастыря, знаменовавших на самом деле другое событие? Если это так, то вполне естественно предполагать, что в Древнейшем своде (как и у Нестора) не было указано место убиения Бо­риса 65. Но предание указывало, как можно думать, еще на другое место убиения Бориса, на урочище Дорогожич (см. выше § 54). Составитель На­чального свода, отдав предпочтение первому преданию, согласовал с ним второе, предположив, что Бориса на Дорогожиче прикончили Варяги, ког­да оказалось, что он, раненный на Льте, еще дышит.

§ 60. Другое значительное умолчание Нестора видим в рассказе о са­мом убиении Бориса. Мы читаем у него: «и се единъ отъ престоящихъ ему слугъ паде на немь; они же и того пронизоша ». Слуга этот, по свидетель­ству Начального свода, назывался Георгием. Отчего же не назвал его Не­стор? Сравнивая дальше поступок повара Глеба с поступком отрока Бо­рисова, Нестор опять не дает имени Георгия: «оканьныи же поваръ не поревноваше оному, иже бе палъ на святомь Борисе, но уподобися Июде предателю». Ниже, передавая Вышегородскую запись об исцелении сына Вышегородского градника (Миронега), Нестор опять не называет Борисо­ва слугу по имени, хотя и говорит о нем; исцеленный видел с Борисом и Глебом, явившимися ему, «и отрока, иже бе палъ на блаженемь Борисе, свещю несуща предъ святыма». Дошедшая до нас редакция Вышегородс­ких записей называет Георгия: «и поведаше съ нима видевъ Георгия, оного отрока святаго Бориса, ходяща съ нима и носяща свещю». Итак, слуга Бо­рисов удостоился высокой награды, подвиг его давал особое основание для уважения его памяти. Сомневаюсь, чтобы Нестор умышленно умолчал его

имя, если оно было бы ему известно; мне кажется, что это было бы против­но обычным агиологическим приемам. Одно дело — не назвать окаянных убийц или опустить имя того властелина града, сын которого удостоен был исцеления, и другое дело — скрыть имя угодника Божия. Признавая веро­ятным, что Нестор не нашел имени слуги Борисова ни в Древнейшем своде, ни в Вышегородских записях66, ставим вопрос, откуда же это имя стало из­вестным составителю Начального свода?

И здесь слуга сначала не назван. «И прободоша Бориса и слугу его, падша на немь, прободоша с нимь». Но затем поясняется, кто был этот слу­га; пояснение это имеет характер вставки.

«Бе бо сей любимъ Борисомь; бяше отрокъ сь родомъ сынъ Угърескъ, именемь Георги, егоже любляше повелику Борисъ, бе бо възложилъ на нь гривну злату велику, в нейже предъстояше предъ нимь. Избиша же ины отрокы Борисовы многы. Георгиеви же сему не могуще вборзе сняти грив­ны съ шие, усекнуша главу его, и тако сняша гривну, а главу отвергоша прочь; темже послеже не обретоша тела сего въ трупии».

Обращаем внимание на связь этого отрывка с рассказом Поликарпа о преподобном Моисее Угрине. «Уведено бысть о семъ блаженемь Моисеи Угриие, яко любимъ бе святымъ Борисомъ. Сей бо былъ родомъ Угринъ, братъ же Георгиа, на негоже святыи Борисъ възложи гривну злата, егоже убиша съ святымъ Борисомъ на Алте и главу его отрезаша, златыя ради гривны. Сей же Моисей единъ избывъ отъ горюя смерти и горкаго заколениа избежавъ, и прииде къ Переделаве, сестре Ярославле ». Конечно, можно бы предположить, что Поликарп, обратив внимание на общее происхождение летописного Георгия Угрина и Моисея Угрина, присочинил рассказ о том, что оба Угрина были братьями и что Моисей был также любим Борисом, у которого служил вместе с братом; следовательно, все, что сообщено им о Георгии, восходило бы прямо к летописи. Но откуда же взято Поликарпом, что спасшийся Моисей скрылся у Передславы? Скажут, что и это сочинено на основании летописи, выставившей Передславу в активной роли помощ­ницы Ярослава, и на основании еще того обстоятельства, что и Моисей и Передслава попали в плен к Ляхам. Но предыдущее исследование показа­ло, что активная роль приписана Передславе составителем Начального сво­да, вопреки данным Древнейшего свода, который не сообщал о том, что Ярослав был извещен о смерти отца и избиении братьев именно Передсла-вой. Следовательно, сам Начальный свод руководствовался какими-нибудь данными о Передславе, позволившими ему внести дополнение в первона­чальный текст летописи. Не те же ли данные отразились в Поликарповом рассказе? Кроме того отметим, что Повесть вр. лет (и, конечно, также На­чальный свод) не говорит прямо о взятии в плен Передславы: летопись со­общает о том, что Болеслав захватил с собой «обе сестры Ярославли» (то же у Поликарпа); следовательно, общая участь (плен) еще не служила до­статочною основой для ассоциации между Моисеем и Передславой.

Поликарп, рассказав о Моисее, называет тот источник, откуда он извлек свое повествование. «Се же вписано есть в житии святаго отца нашего Антоша, еже о Мовсеи, бе бо пришелъ блаженый во дни святаго Антоша ». Итак, воз­можно, что в житии Антония говорилось и о родства Моисея с Георгием, и о том, что Моисей, слуга Борисов, скрывался у благочестивой Передславы.

§ 61. Ниже, в главе XI, приведем доказательства в пользу того, что Начальный свод имел в числе источников Житие Антония. Думаю поэто­му, что именно из него заимствованы имя Георгия для слуги, прободенного над телом Борисовым, и подробность о возложении на него золотой грив­ны и отсечении убийцами главы его; замечание «тем же послеже не об-ретоша тела сего в трупии» принадлежит, по-видимому, также Житию Антония и может быть поставлено в связь с благочестивою легендой, со­общающею, что глава св. Георгия обреталась в Борисоглебском монасты­ре, основанном преп. Ефремом Новоторжским (братом Моисея и Георгия), близ Торжка67. Итак, глава была обретена, а тела «не обретоша».

§ 62. Мы отвлеклись в сторону от поставленной себе задачи. Возвра­щаясь к сравнению Несторова сказания с летописным, остановимся теперь на случаях прямого противоречия данных Нестора данным дошедшего до нас летописного сказания.

Рассказывая о Борисе, Нестор говорит: «паче посла й потомъ отець и на область Владимеръ, юже ему дасть, а святаго Глеба оу себе остави». Святополк тогда еще начал враждовать против Бориса, «хотяше бо окань-ныи всю страну погубити и владети единъ ». Владимир, узнав об этом, при­вел Бориса к себе. Начальный свод не знает о том, что Борис сидел некогда во Владимире. Под 6496 годом он сообщает о том, что, при распределении уделов, Борису достался Ростов, Глебу Муром, а область Владимира полу­чил Всеволод; правда, распределение это было не первоначальное, так как сначала Ростов получил Ярослав, переведенный в Новгород по смерти Вы-шеслава; можно было бы гадать, что Борис получил сначала Владимир, а потом, после перехода Ярослава в Новгород, — Ростов, но оснований для такого гадания не имеем. Между Нестором и Начальным сводом остается явное противоречие: по Нестору, Борису достался Владимир, а Глеб совсем не получил области; между тем, по Начальному своду, Борису достался Ро­стов, а Глебу Муром. И в связи с этим стоит и дальнейшее противоречие: по Нестору, Глеб, после смерти отца, сел на приготовленный ему кораблец и поплыл от Киева, спасаясь от Святополка; по Начальному своду он, услы­шав о смерти отца, возвращается из своей области в Киев и по пути попада­ется убийцам, посланным Святополком.

Разумеется, мы не спросим: кто же прав — Нестор или Начальный свод? Для решения такого вопроса мы совсем не располагаем данными. Но мы можем рассмотреть вопрос об источниках того и другого рассказа. На что

опирался в фактической части своей Нестор? На Древнейший летописный свод — это доказано выше; на некоторые устные рассказы «иных христолюб-цев» — об этом заявляет сам автор. Какими источниками располагал соста­витель Начального свода? Прежде всего Древнейшим летописным сводом, а потом еще рядом других письменных и устных источников, как это уже до­казано предыдущим исследованием. Итак, состав Начального свода слож­нее состава Несторова сказания; сложность состава отражалась на необхо­димости согласовать источники, комбинировать их и давать таким образом иной раз придуманные известия, искусственно составленные сообщения.

Таким искусственно составленным сообщением представляется мне и статья 6496 года, содержащая распределение волостей между сыновья­ми Владимира. Новгородский влад. свод сообщал, что первым князем пос­ле крещения был Вышеслав, за ним Ярослав (ср. эти данные во всех переч­нях князей новгородских, читающихся в новгородских сводах); думаю, что данные, касающиеся Новгорода, взяты составителем Нач. свода из этого источника, из влад. свода; о том, что Изяслав сел в Полотске, было ему из­вестно из того обстоятельства, что там сидело все потомство его; что Мсти­слав получил Тмуторокань, составитель Нач. свода заключил из дальней­ших событий (похода Мстислава на Касогов, постройки им в Тмуторокане церкви св. Богородицы и др.); Святослав посажен летописцем в Деревех едва ли не в связи с последующей его судьбой, когда он бежал от Святополка к Угорской горе68: казалось, что путь в Угры был ближе всего открыт для князя Деревского; Святополк сидит в Турове, как кажется, в силу своего старшинства; ср. принадлежность Турова старшему Ярославичу — Изя-славу, сидевшему в нем при жизни отца; Туров принадлежит старшему пос­ле Всеволода Ярославича при княжении последнего в Киеве. Неясно, по­чему Ростов отдан летописцем Борису, Муром — Глебу, Владимир — Всеволоду. Неясно также, почему не указано, кто из сыновей Владимиро­вых сидел в Смоленске, в Чернигове, в Переяславле69.

Об убиении Святослава в Угорской горе существовало народное предание. Ср. Гру­

шевский, История Украши-Руси, 112, с. 7, пр.

Позднейшие компиляторы догадывались, что Судислав сидел в Пскове (на основании

того, что он позже просидел там в заключении 24 года), а Станислав в Смоленске. Ср.

Соф. 1-ю и Новгор. 4-ю и др. — Откуда это известие о Станиславе Смоленском? Поче­

му позднейшие компиляторы не сумели сказать ничего про удел Позвизда? Я думаю,

что в распоряжении составителя общерусского свода XV века были какие-то данные,

указывавшие на то, что в Смоленске сидел Станислав. Обращаю внимание на возмож­

ность того, что Станислав пережил бурные события 1115—1119 годов. Не его ли сле­

дует разуметь в загадочном известии Скилиция-Кедрина. Известие это, как отметил и М. С. Грушев­

ский (История Украши-Руси, 112, с. 25), заслуживает всякого внимания, ибо читается

под 6544 годом, т. е. под там же годом, под которым наша летопись сообщает о смерти

Мстислава. Если переставим имена Ярослава и Станислава

то получим указание на то, что в 6544 году умерли русские князья Мстис­

лав и Станислав и избран на княжение родственник умерших, Ярослав. Менее правдо­

подобно думать, что за смертью ; надо читать заточение Судислава.

В виде предположения высказываем догадку, что и здесь на сообще­ние Начального свода о Борисе и Глебе повлияли предания, связанные с этими святыми. Мы уже видели, что путешествие Глеба на конях к Волге и оттуда в Смоленск вставлено в Начальный свод под влиянием двух ле­генд — о падении Глеба с коня на месте, где позже возник Втомичий мо­настырь, и об убиении его на Смядине в насаде. Вспомним теперь, что Ро­стовская область уже в XII веке представляла предания о сидевших в ней или ходивших по ней князьях Борисе и Глебе. Так, Переяславская и Рад-зивиловская летописи, сообщая под 6667 (1159) годом о погребении Бо­риса Юрьевича в церкви св. Мучеников, прибавляют: «юже бе създалъ отець его Теории на Ньрли, идеже бяше становище святаго Бориса ». По-видимому, в позднейшей редакции читаем то же известие в Лавр.: «идеже 6е становище святою мученику Бориса и Глеба »; еще более поздняя редак­ция вставляет перед словом «идеже» — «въ Кидекши» (Ипат.)70. Возмож­но, что некоторые из таких преданий связывали Бориса с самим Ростовом. Не стану, впрочем, для подтверждения ссылаться на житие Аврамия Ро­стовского, в некоторых списках которого в качестве просветителя Росто­ва является епископ Иларион, присланный с мучеником Борисом от кня­зя Владимира 71, ибо здесь Борис мог появиться путем книжным, под влиянием летописи. Не могу придавать значения и показанию жития Кон­стантина Муромского о том, что Глеб, не принятый Муромлянами на кня­жение, отъехал от города за 12 поприщ на реку Ишню и пребывал здесь до смерти своего отца. Ограничиваюсь приведенным выше указанием на предание XII в., сообщавшее о становище св. Бориса на р. Нерли в с. Ки-декше. Это предание можно смело возвести и к XI веку. Оно могло быть известно и составителю Начального свода, который и воспользовался им при распределении волостей между сыновьями Владимира. Бориса он посадил поэтому в Ростове, отвергнув показание Древн. свода о том, что Борис был посажен во Владимире. Неразлучный с ним в легендах и сказа­ниях Глеб посажен летописцем в Муроме, как в волости соседней с Рос­товом, а город Владимир для того, чтобы не могло возникнуть сомнения в том, что летописец допустил ошибку, не сказав, что во Владимире сидел именно Борис, — отдан им Всеволоду как старшему после Святополка и Ярослава сыну Владимирову.

Благодаря сделанному летописцем распределению, ему стало возмож­но связать в одно целое предания о Глебе, указывавшие на падение его с коня на устье реки Тмы и на убиение его в Смоленске: очевидно, Глеб шел из сво­ей области по вызову Святополка в Киев, по пути был на Волге и с Волги попал в Смоленск. Так сложилось у составителя Нач. свода убеждение в том, что рассказ Древн. свода о бегстве Глеба из Киева, где он сидел при отце без удела, необходимо отвергнуть.

§ 63. Отвергнув также сообщение о том, что Борис сидел во Владими­ре, составитель Нач. свода должен был опустить известие Древн. свода (ср. Несторово сказание) о том, что князь Владимир должен был вывести Бо­риса из Владимира, опасаясь злобы Святополка. А между тем это извес­тие, едва ли придуманное Нестором, а скорее всего почерпнутое им из Древн. свода, дает нам указание на то, что между Владимиром и Святопол-ком происходили серьезные разногласия; об этих разногласиях имеем сви­детельство современника, Титмара Мерзебургского73, а потому придаем известное значение и извлекаемому из Нестерова сказания известию.

§ 64. Перехожу еще к одному, впрочем, гораздо менее значительному противоречию между дошедшими до нас летописным и Нестеровым сказа­ниями. В Нач. своде (Повести вр. л.) читаем, что Святополк во время смер­ти Владимира был в Киеве; в Несторовом сказании Святополк, узнав об отцовской смерти, «вседе на коня и скоро доиде Кыева града ». Это проти­воречие я считаю незначительным потому, что из слов Нестора видно, что Святополк был, во всяком случае, близко от Киева. Думаю, что в Древн. сво­де было указано, где сидел Святополк и откуда он приехал: выше я указы­вал на основания для предположения, что в Древн. своде ярко проводилась мысль, что Святополк опирался на Вышегородцев; можно думать поэтому, что Древн. свод знал и сообщал о том, что Святополк во время кончины Владимира сидел в Вышегороде. Возможно, что после слов «Оумре же на Берестокемъ»читалось: «и потаий Святополкъ, бе бо Kыeве, пришьдъ изъ Вышегорода».

§ 65. Подводим итоги предшествующему исследованию. Сказание о Борисе и Глебе было занесено в Древнейший летописный свод, составленный, как можно думать (см. ниже, в конце настоящего исследова­ния), во второй четверти XI столетия. Остается невыясненным, существова­ло ли оно раньше в отдельном виде или сочинено самим составителем свода. Более вероятным представляется мне последнее предположение. Соста­витель Древн. свода не мог не остановиться с особенным вниманием на рас­сказе об уже прославленных святых русских, и дойдя до 6523 года, должен был посвятить им особую статью.

Сказание о Борисе и Глебе по Древнейшему своду восстанавливается главным образом по Начальному своду (Повести вр. лет), но также и по Несторову сказанию. Небогатое фактическим содержанием, оно не дава­ло ни христианских имен св. братьев, ни даты, ни места их убиения. Тем удивительнее сохранение в нем имен убийц обоих братьев. Кажется, в этом случае им использовано киевское предание, приписывавшее исполнение злодеяния соседним Вышегородцам: убийцы Борисовы названы Вышего-родцами. Место погребения Бориса (Вышегород, у церкви св. Василия) было

указано, сообщено было также об обретении мощей Глебовых и перенесе­нии их к мощам Борисовым.

Общий состав сказания по Древнейшему своду представляется мне в следующем виде. В связи с сообщением о предсмертной болезни Владими­ра говорилось, что он послал бывшего у него в то время Бориса против Пе­ченегов; возможно, что при этом указывалась причина, почему Борис ока­зался у Владимира; он вывел его из Владимира, опасаясь злобы, которую питал к Борису Святополк; Владимир скончался на Берестовом; Святополк, узнав о смерти отца, приехал вскоре в Киев из Вышегорода и принял меры к тому, чтобы скрыть от Киевлян это событие; ночью же он отправился тайно в Вышегород, призвал к себе Путьшу и Вышегородских старшин и уговорил их тайно умертвить Бориса. В ту же ночь бояре вывезли Владимирово тело из Берестовского терема и поставили его в святой Богородице. Далее сооб­щалось о погребении Владимира. После краткой похвалы Владимиру, со­ставитель Древн. свода сообщал, что Святополк сел на отцовском столе и начал склонять Киевлян в свою пользу путем подкупов: одних он дарил одеждами, других кунами. Киевляне колебались: сердце их не было с Свя-тополком, так как братья их были с Борисом. Борис, возвращавшийся в то время в Киев, получает известие о смерти отца. Дружина уговаривает его идти в Киев и сесть на отцовском столе. Но Борис отказывается поднять руку на старшего брата; войско оставляет его. Чтобы усыпить бдительность Бориса, Святополк посылает к нему лестные предложения. Но одновремен­но к его стану приходят убийцы, которые под покровом ночи подкрадыва­ются к его шатру. Здесь в Древн. своде (как у Нестора и в Нач. своде) сооб­щалось о том, что Борис пел в это время псалмы и каноны, затем помолился на икону и лег спать. Убийцы напали на Бориса и пронзили его копьями; вместе с Борисом пал его слуга, желавший защитить собою тело своего гос­подина. Тело Борисово завернули в шатер и повезли тайно в Вышегород, где похоронили у церкви св. Василия. Далее были названы имена убийц. Свя­тополк посылает погоню за Глебом, бежавшим из Киева на север. Погоня настигает Глеба; убийцы овладевают его кораблецем; Горясер приказыва­ет повару Глебову, Торчину, зарезать его, что тот и исполняет. Тело Глебо-во оставлено в пустом месте между двумя колодами, но впоследствии его взяли и перевезли в Вышегород, где и положили рядом с братом. Убийцы возвратились к Святополку, который вознесся после того еще больше и послал убить своего брата Святослава, бежавшего в Угры; погоня настигла последнего в Угорской горе. Далее сообщалось о походе Ярослава против Святополка.

§ 66. Древнейший летописный свод послужил основанием для Несте­рова сказания о Борисе и Глебе (составленного в 1081—1088 гг.). В общем оно верно передавало фактическую часть своего источника, но распрост­ранило ее целым рядом лирических отступлений в форме рассуждений и молитв, вложенных в уста св. мученикам.

Древнейший летописный свод вскоре после своего составления пере­шел в Новгород. Здесь он подвергся переписке и дополнению Новгороде-

кими известиями. В текст статьи об убиении Бориса и Глеба не внесено никаких изменений (впрочем, он, быть может, был сокращен), но перед со­общением о смерти Владимира рассказано о размолвке, происшедшей меж­ду ним и сыном его Ярославом, сидевшим в Новгороде и отказавшимся да­вать Киеву обычную дань. (См. об этом ниже, § 122.) Смерть застает Владимира среди сборов в поход против сына, который, опасаясь отца, нани­мает Варягов. Ниже Новгородский свод, после рассказа об убиении Бо­риса и Глеба, как бы продолжал прерванный рассказ о Ярославе, кото­рому предстоит теперь поход не против отца, а против братоубийцы Святополка.

Оба свода — Древнейший Киевский и Новгородский владычный — поступают в распоряжение Начального свода, составленного в конце XI века. Но, кроме этих сводов, у составителя Начального свода оказывается ряд устных источников в виде народных преданий и духовных легенд; вдо­бавок в его распоряжении находится еще Житие Антония. В статье об уби­ении Бориса и Глеба приходится особенно много считаться с духовными легендами: слава о чудесах св. мучеников, явленных ими при поставлении их рак в построенной во имя их в Вышегороде церкви (1021 или 1026 г.), распространилась по всему лицу земли русской; она усилилась после тор­жественного перенесения их мощей в новую церковь (20 мая 1072 г.). И не только в Киеве, но и в других городах возникали, размножались и опреде­лялись подобные легенды, причем появление легенды сопровождалось по­строением храма, монастыря; а иной раз постройка часовни, храма, монас­тыря в память св. Бориса и Глеба порождала сама легенды и благочестивые припоминания. Имеем указания на то, что в XI веке были храмы во имя Бо­риса и Глеба, кроме Вышегорода: на Альте, где храм выстроен в память по­беды Ярослава над Святополком 24 июля 1019 г.; в Турове, где храм пост­роен на месте засыпанного погреба, откуда освобождены были чудесным образом узники; в Торжке (Ефрем Новоторжский). Вероятно возводить к XI веку и постройку Смядинского монастыря, далее Втомичьего при впа­дении Тмы в Волгу, церкви близ Киева на Дорогожиче, церкви или монас­тыря в Новгороде на Гзени (месте победы Глеба Святославича), церкви или часовни на Нерли в Кидекше и т. д. С большею частью этих церквей связа­лись легенды, которые должны были быть приняты во внимание новым по­вествователем об обстоятельствах убиения Бориса и Глеба. На Альте ут­верждали, что Борис убит на месте самой церкви, а 24 июля (день победы Ярослава и основания церкви) признавали днем убиения Бориса; на Доро­гожиче говорили, что Борис убит там, на пути из Киева в Вышегород; в Смо­ленске помнили, что Глеб убит на Смядине в насаде; в Кидекше показывали становище св. Бориса; на устье Тмы рассказывали, что здесь оступился конь Глебов и повредил ногу князю. Все эти легенды благочестивое усердие па­ломников приносило в Киев, и в них-то пришлось разобраться составите­лю Начального свода. Бывшее у него под руками Житие Антония давало новые данные для соображений и для дополнения ими повествования о со­бытиях 1015 г.; здесь была изложена легенда о Моисее Угрине, а в ней упо-

минался Георгий, его брат, доблестный слуга Борисов, быть может, уже тогда сложилась и легенда об Ефреме Новоторжском, строителе Борисо­глебской церкви на берегу р. Тверцы: он признан братом Георгия и Моисея и владетелем святыни — главы убитого Георгия. Статья 6523 года по Начальному своду весьма удачно соединила свое древнее основание со все­ми этими легендами. Текст Древнейшего свода пришлось подвергнуть пе­рестановкам и переделкам. Так, не приходилось говорить о бегстве Глеба из Киева, ибо оказывалось, что Глеб во время смерти отца был где-то дале­ко, быть может, в Муроме. Борис убит на Альте, но смертельный удар он получает на Дорогожиче. Слуга Борисов назывался Георгием, он был ро­дом Угрин; его голова найдена, но тела не могли признать, так как голова была отделена от туловища. Глеба не преследовали убийцы, они встретили его в Смоленске на Смядине; на пути к Смоленску, куда он спешил, чтобы оттуда попасть в Киев, Глеб на Волге, на устье Тмы, повредил себе ногу.

Начальный свод и Несторово сказание вызвали, как кажется, около 1115 года (года второго перенесения мощей Бориса и Глеба) появление двух произведений духовной литературы: во-первых, особого проложного ска­зания о Борисе и Глебе, в основу которого положен текст Начального сво­да, сильно сокращенный, но местами дополненный по Несторову сказанию; во-вторых, житийное сказание, приписываемое без достаточных оснований Иакову мниху: в него вошел также текст Начального свода, но почти без сокращений и притом с обширными вставками, в которых отчасти отрази­лось Несторово сказание74#. Сказание о чудесах в древнейшей части осно­вывается на тех самых Вышегородских записях, которыми пользовался Нестор. Около того же времени составлено паремийное чтение о Борисе и Глебе; оно извлечено в фактической своей части из Начального свода; от­туда же заимствованы и некоторые рассуждения и сравнения.

В 1116 году составлена Повесть вр. лет. Она повторила сказание о Бо­рисе и Глебе Начального свода, но в двух местах дополнила его по паремий-ному чтению. Кроме того, присоединила к сказанию похвалу св. братьям, составленную отчасти под влиянием службы Борису и Глебу.

74 Житийное сказание имело в своем распоряжении довольно обширный материал. Ср. в нем ссылки на мучения св. Никиты, св. Вячеслава и св. Варвары; сообщение из леген­ды, относящейся к смерти Юлиана-отступника (убитого св. Меркурием). Ср. более подробное развитие этого в летописи Архангелогородской: «Якоже бо иулианъ царь, иже многихъ святыхъ мученикъ крови пролия, горькую и нечеловечную смерть приятъ, невидимо отъ кого прободенъ бысть кошемъ въ сердце, токмо писание глаголетъ, отъ святаго мученика Меркурия убиенъ бысть, тако и сей бегая, не ведый же ся, отъ кого жъ се злострастную смерть приятъ». Указание «преже 9 каландъ августа» при 24 июле заимствовано из мучения св. Христины, которое читается также под 24 июля. Счет по каландам был вообще на Руси неизвестен; могу привести пример из Новгор. 1-й под 6644 (ср. об этом известии ниже, § 135).