Бог и смертные

БОГ И СМЕРТНЫЕ
— Минута, которая прошла, друг мой, — никогда не возвратится...

— Как «не возвратится»?

— И то, что ты сделал в эту минуту, — никогда не поправится.

— Как «не поправится»?

— Во вне не только наша жизнь воистину есть «одна», и мы приведены в нее для некоторого испытания, — и второго испытания не нужно и не будет, — но каждая минута есть только «эта одна минута», из которой на нас посмотрела Вечность...

Посмотрела. Заметила. И смежила око, — о, какое умаление ей своей единственности, — никогда не взглянет на нас и мы сами никогда не увидим Его.

— Бойся Вечности.

— Это и значит — бойся каждой минуты.

В. В. Розанов

29.5.1914.

Профессора совершенно не понимают, что такое государство. И именно — профессора государственного права.

Что такое царство «наша Россия».

И не понимая, естественно, не могут объяснить студентам.

Им кажется, что «государство» есть что-то не очень заметное, лежащее между двумя колоссальными величинами — Блюнчли и Робертом Молем. Если прибавить сюда «мнения древних», тогда напр. Россия совершенно зажимается в такой темный угол, что профессорский глаз не может даже различить ее. На этом глазу монокль и сам одет во фрак министерства народного просвещения.

Он и это знает, т.е. про фрак министерства, но как будто забывает, когда открывает страницы Блюнчли:

Нет. Сладко. Еще перечту...

В свою очередь государство довольно равнодушно выплачивает ему жалованье (соглашаюсь — недостаточное) и тоже не замечает его. Чуть «что», — сажает в полицию.

Но та величественность, с которой они не замечают друг друга, хотя с виду как будто и занимаются друг другом — поразительна.

Кто же из них прав, отечество или «верноподданный»?

Названный «верноподданным» профессор ужасно бы сморщился:

— Ничего подобного.

И действительно он есть гражданин republicae litterarum или des beaux-arts et belles lettres.

Он — беллетрист, и поэтому ничего не понимает.

Если бы ему предложить прокопать канаву от Петербурга до Царского Села — так, для моциона, с одной стороны, и для пользы службы (чиновный термин) с другой, то он ус..... бы. Между тем это просто «не нужно» для России.

И если бы всем профессорам предложить выкопать еще «Ладожский канал», по примеру работников Петра Великого, то они все бы подавились землей, захлебнулись водой, а вместо «канала» просто бы изрыли землю, испортили ее бессильными ямами на несколько верст, за что их пришлось бы еще пороть, а не платить за работу. «Работы» — никакой нет, — и это открыло бы для «профессоров», что «государство» есть вовсе не то, о чем писали Блюнчли и Р. Моль, а — великий работник.

Государство — работник. Вот открытие.

Государство есть рабочая сила такой неизмеримости, что ее совершенно невозможно заметить. Как бедному человеку невозможно же заметить «планету Земля». Он «Землю» знает как свой огород и что она «черна» и ее «пашут». Знает «Землю», когда на нее совершает купчую крепость. Но «планета»: нужно было родиться Копернику, чтобы «открыть планету Землю», через хитрейшие умозаключения и самые отдаленные аналогии.

Он трудился, как я, открывая сейчас «наше отечество».

Вернемся к профессору.

И — самому глупому проф. государственного права, которому неосторожно поручили читать самую трудную науку. Науку о неощутимых и невидимых вещах. Он если бы был «настоящий», то, сев на кафедру перед студентами, собравшимися в числе 200 слушать его, должен был бы начать так:

— Как я глуп.

И 10 минут молчания. Полного. Потом, подняв глаза, вторая пауза мысли:

— Господа. Какие вы дураки.

Вот.

Первый шаг к познанию моего отечества заключается в том, чтобы изничтожиться. «Отечества» не видно, пока видно «я». И труднейший шаг в открытии дела заключается в освобождении «я», в употреблении таких приемов мысли и способов оказывания, чтобы «я» сделалось фиктивно. Только тогда «он» и «они» (студенты и профессор, всякие читатели и слушатели) перестанут чувствовать вес свой, свое «имя», свое «все» — они подойдут к возможности «открытия отечества».

Еще 10 минут паузы. Лектор раскрывает рот:

— Задача. Шел поезд с хлебом. Один вагон, последний, оторвался и разбился. Из деревни выбежал мужик, и видя, что из одного мешка через рванину высыпалась мука, подбежал и схватил в обе руки по горсти муки. Но испугался, не воровство ли это. Торопясь убежать, он запнулся, руки разжались и мука просыпалась. Прибежал домой. Хозяйка спрашивает:

— «Что принес?» — Он показал запачканные в муке руки и сказал горестно:

— Только.

Вот, господа, — продолжал мудрый профессор: — мы с вами и есть такое «только» в отношении того, с чем я обязан вас познакомить, но у меня нет никаких средств вас познакомить. И я ищу средств, как бы вам дать хоть пощупать...

Пощупать «земную атмосферу», пощупать «планету»...

— Трудно, но попробую: всеми двухстами человек отправляйтесь на Николаевский вокзал и спросите: 201 билет до Москвы поезд 3 часа 30 минут дня.

И уходит. Студенты, конечно, послали одного, который спросил, что надо, но ему ответили, что есть поезд в 7 часов дня и в 11 часов утра. С этим ответом он явился на лекцию того же профессора «в следующий раз».

— Купили?

— Нет. Потому что поезда идут в другое время.

Профессор:

— Это я знал. Но не может же свободная личность человека уступить мертвому правилу. И — притом составленному каким-нибудь темным чиновником, так как расписания поездов составляются не министром. Вы, однако, сделали неосмотрительность при исполнении моего поручения. Предлагаю вам в числе двухсот человек отправиться на вокзал и заявить, что университетский коллектив, притом руководимый профессором с европейскою репутацией, просит и наконец требует отправить поезд в 3 часа 30 минут, — что, негласно сказать, вполне возможно для дороги: так как между 11 утра и 7 часами дня пустое незанятое время.

Идут. Требуют. И кассир на них не обращает никакого внимания. А когда они «подняли историю и шум», пришли служители и «очистили от них станцию».

В университете ропот. Собирается совет. И все выражают негодование на косность и невнимание к требованиям общества зазнавшейся бюрократии.

Решают обратиться к министру от лица университета: но министр, получив бумагу, «кладет ее под сукно».

Есть одно средство «подать поезд не вовремя»: обратиться на Высочайшее Имя. Если Государь прикажет, поезд будет подан не вовремя.

Государь может «обратить среду на пятницу» и сделать «в один день то, чего ни в какой день не бывает». Он так и пишет: «быть по сему». Он творит «бытие в государстве»... «Бытие» в том чудовищном поезде с мукою, от которого попользовался было мужик, но неудачно. Профессора, сознавая, что они такие «мужики» с запачканными в муке руками, почему-то сробели при имени «Государя» и не решились его беспокоить.

Не решились его «просить» и «изложить свои мысли». Хотя бы, казалось, отчего же кого бы то ни было не «просить» и перед кем бы то ни было не «излагать мыслей». «Мы — Шиллеры, и песнь свободна».

Но шиллеры вдруг заробели. Не понимая сами, не давая сами отчета — «почему». Встретилась какая-то «тяга земли»... И все прижались к земле. Нет — всех прижало к земле.

«Планетное явление».

Люди, студенты и профессор, которые всю жизнь свою имели только «частные отношения», «копали каждый свой огород», — при мысли и нужде «попросить Государя» перешли в другую атмосферу существования, где, оказалось, не умеют дышать, действовать, говорить. Как бы речная рыба, с саженью воды над собою, попала на «верстовую глубину» океана, — и ее просто раздавило давлением воды; или как если бы крот попал в верхний слой атмосферы, где просто задохся.

И умер. Умерли рыба и крот. Так умирает каждый человек, и Блюнчли и Моль, — и даже «чуть было не умерли» Платон и Аристотель (около Александра Македонского и Диона Сиракузского), становясь спиною и закутываясь ночью около железного рельса, где «проходит поезд с мукой»...

Это — Ньютон, «если бы он стал» (или мог стать) на пути движения планеты. Планета бы раздавила Ньютона, «который все понимает», без жалости, без вздоха.

Ничего.

Вот «отечество». Мы все для него — «ничего». Целое поколение, напр. наше поколение, т. е. уже не только «большинство голосов», но все голоса — может быть просто «пожертвовано». Ибо «Отечество» есть все уже умершие — «как бы еще живые», и все имеющие родиться — «как бы уже родившиеся и распоряжающиеся». Государь страшен и «совсем не нам», потому что он один и исключительно смотрит на вещи не с точки зрения «нашего поколения», но всех поколений Отечества, и бывших и будущих... у него есть что-то или скрыто в нем. Что-то есть «подземное», — а «современного» нет ничего и не должно быть.

Поэтому самые помыслы о Государе и все слова и речи о Нем не могут быть верны по совершенному несоответствию «верноподданного», каким не может не быть историк, — с «Государем»... Все речи и все истории, включительно до Тита Ливия и Карамзина, написаны «мелким шрифтом», и не выражают сути дела. Суть дела и суть царства и государства суть некоторый ноумен во времени (терминология Канта), совершенно непознаваемый и о котором все науки юридического факультета — мелочь, вздор. Мелкий вздор, недостойный чтения и внимания. Некоторые чувства о нем выражает мужик, когда, «сняв шапку», крестится и говорит — «храни Его Господь», когда прошел царский поезд, и вслед поезду. Но это чувство и жест, а не мысль. «Мысли» никакой о Государе и царстве не может быть, по несоизмеримости пытающегося размышлять с предметом. Отношение наше к этому — именно жест и чувство.

— Сказали «умри», и — умри.

— Сказали «живи», — живи.

— Иди и воюй...

— Сиди и смирись...

Вот.

[неразб.]

И мы их исполняем. Мы «верноподданные».

Есть особая тайна, «тайна царева», которая совершенно никому не рассказана и никогда не будет рассказана, ибо уже с рождения, как бы «a priori» (терминология Канта) царю [неразб.] то, что «под глазом его все умаляется» до пыли, до мелочи, до «преходящего» и «ненужного», и взгляд этот имеет соотношение только «с границами вещи», с тем, что лежит «за нашим поколением», далеко впереди его и далеко позади его.

Вечность.

Царь.

Отечество. Мы же мгновенны, и был же «мгновенен» даже

Аристотель и Платон, как «бытие», как «лицо» и «человек». Мысли их — вечны. Но это — мысли. «Алгебра» не то, что «алгебраист». Алгебраист есть учитель, коллежский советник и чиновник министерства просвещения. Ничто. И «мысли Платона» суть вечность: но сам Платон был «афинянин как и все тогда», отчего едва не погиб около Диона. Суть и особенность «Царя» и «Отечества» — что это уже не мысли или воображение, не поэзия или драма, а — бытие.

«Бытие». «Книга Бытия», с которой начались вообще книги...

Замечательно, что Государи не могут, кроме окончательно неудачных и до некоторой степени «бездельных», как Марк Аврелий, — или как Цезарь, который «пока еще не был государем», а только рвался к нему, или если «настоящий» и [неразб. — м. б. «пишет»] — то нечто вовсе постороннее государствованию и не о себе и душе своей (Екатерина в комедиях и развлечениях русскою историей).

Почему бы? Ведь так приятно писать. Могли бы уделить два часа отдыха на писание. Это не случается оттого, что Государь не может смутно не чувствовать, что заключенное в сердце его («тайна царева») вообще не рассказуемо, не объяснимо, не выразимо. Как мы можем выразить «отношение к Отечеству» жестами, так Государь может выразить «суть себя» жестами же, поступками.

Бытие.

Вот его область. Великое «быть по сему». Мне хочется сказать то, чего я не умею объяснить, что в «быть по сему» никогда не может заключиться ошибки, хотя бы «быть по сему» иногда не удалось, повяло от горечи и несчастья (несчастная война).

Позвольте: и Бог «хочет спастись всему роду человеческому», а не удается. И Христу «не удалось». «Не удалось» вообще не значит «не истинно», или «дурно». «Мир во зле лежит»: и удача часто есть именно зло и ложь. «Кабак» всегда в удаче, а в церкви «редко молятся». Царь есть часто носитель великих неудач, т. е. корифей великих хоров трагедий: и мы должны кидаться вслед за ним во всякую трагедию с мыслью, что «погибнем», но «за лучшее». Царь — всегда за лучшее. Вот его суть и подвиг. Царь (и это есть чудо истории) никогда не может быть за низкое, мелочное, неблагородное. Он совершенно не плывет «в том море» (приблизительно — Азовское море), где мы вот плаваем, ибо у него самая суть — океаническая, дальновидная, дальнозоркая. «Все измерения ума и сердца другие». Все «не по нашим мотивам». Не по расчету корысти и прочее. Бисмарк, приписывая себе «так много», и Вильгельму «так мало», мучительно ошибался. Ибо очень вероятно (еще суд истории не [неразб.]) что его «железная империя» вовсе ни для чего не нужна и «новая Германия» вредна в сущности самой Германии. Он «не ошибался», как купец, как ремесленник, а Вильгельм, который конечно «этого сапога» не мог бы так сшить хорошо, как Бисмарк, — без последнего процарствовал бы скромнее, но благороднее и для всего человечества и самой Германии — благотворнее. Также Наполеон — «выскочка» со своими европейскими делами только испортил и искорежил полвека и все лицо Европы избезобразил: чего не сделали бы les rois s'amusant, просто очень мило влюблявшиеся и игравшие «в фараона», о чем вспоминает бабушка в «Пиковой даме» Пушкина. Нужно заметить, что уже министры — дельцы типа Ришелье, Мазарини и Кольбера, с трудами которых Токвиль, Тэн (да и очевидно) связывали французскую революцию и Наполеона, — будучи весьма «удачными в делах», явили собою что-то в роде «буржуа в порфире», играя роль «короля без порфиры». Да, они были удачны. Но в них не было великого царственного духа, вот этого «благородства в безгрешности», которое составляет суть царя. Какая была их цель и задача? Сделать королевскую власть безграничной. Для чего? На этот-то роковой вопрос они не могли бы ничего ответить, кроме идиотического «так хочу». Но это монгольский ответ, а не священное царское «быть по сему». Они сожрали Францию, чтобы у короля было огромное брюхо: вещь уродливая по существу и вещь ни для чего не нужная. «С таким брюхом» король просто лопнул во время революции, — а Франция стала разваливаться и умирать, потому что она была сожрана и превратилась в «г....». Вот. Чего не могло случиться, если бы короли «играли в фараона» и влюблялись. Суть и тайна царя в значительной степени заключается в том, что он просто делает «хорошую погоду»; делает эту чудную и божественную вещь, столь всем нужную. Суть «царя» в значительной степени сливается с сутью «мужика», как он дан от Рюрика до теперь и символизирует весь русский период. Отчего же связь «мужика» и «царя» и их взаимное понимание или вернее чувство. Мужику нужна «хорошая погода», и царь изводит из себя «хорошую погоду»: тем, что не торопится и не нагоняет облачков. И Ришелье, и Мазарини, и Кольбер нагнали целую тучу «облачков» и испортили погоду Франции. Они улучшали только по-видимому, как купцы в торговле и как ремесленники в ремесле, но — не как цари в царстве. Они не были благородны; а это есть ноумен царя. Они не были великодушны, — именно они не были великодушны к дворянству, рыцарству, духовенству, церкви, и возбудили ту злобу, и ответное невеликодушие, которое разорвало короля в 1792 г. Вот. Таким образом (и это видно из объяснений Токвиля и Тэна) они лишь по-видимому «возвели в апофеоз» королевскую власть, — а на самом деле уготовили ей эшафот. И через то, что вынули из нее ноумен, который есть благородство. Они так же погубили королевство, как церковь губят «пороки папства», общйе — духовенства. Пока церковь остается чиста — при всякой неумелости управления церковь стоит прочно, и пока царь есть просто «благородная и великодушная личность в центре всего» — царство благоденствует без всяких особенных дел и событий. Ю-ань-Шикай и младотурки свалили империю богдыханов и султанов: но ничего не смогли и вероятно ничего не смогут они сделать, как превратить одно царство и другое царство в «биржу с маклерами» и в «окружной суд с адвокатами». Но это не царево, а биржа и адвокатское сословие. Т. е. они просто уничтожили Китай, зачеркнули Китай, и — тоже Турцию, отнюдь их во что-то не «преобразовав». Никакого преобразования, а уничтожение и смерть. Все по чину «Фигаро», — как сказал великий Бомарше в своей комедии, дух французской революции — Фигаро-цирюльник. Сто собравшихся цирюльников зарезали короля и объявили себя «народом». Король, будучи ноуменом и святой вещью, вместе с тем «нераздельно и неслиянно» являет физического человека трех аршин росту и 47-ми лет, которого может терзать цирюльник и особенно сто цирюльников. Но зарезав, они ничего далее не могут сделать, кроме этого голого уничтожения и зачеркивания. Не могут построить царства. «Франции не вышло», как, конечно, «не выйдет и Китая и Турции» — из революции Ю-ань-Шикая и младотурок. Это адвокаты. И могут завести только «окружной суд» с претензиями «быть царством», что и являют собою теперешняя Франция и будущие Китай и Турция... Может быть — теперешняя Япония, несмотря на блеск мишуры. Даже — наверное и Япония, которой некуда идти, со времени преобразования в Европу. «Вернуться к язычеству» она не может, «принять христианство» — ей нечем, и она застрянет где-нибудь в нигилизме, «ни туда, ни сюда». Это разрушение, а не прогресс.

Так. обр. история (европейская) в значительной степени испорчена «способными людьми», из «типа адвокатов». Она вся ужасно омещанилась, опрозаичилась, потускла и понизилась решительно до болота; «научно осушаемого», но которого никогда не осушат и невозможно осушить, потому что «все» это место «прогнило и погибло». «Соляного озера» с проклятой нефтью Содома-Гоморры — невозможно превратить в «Светло-Озеро», где «Град Китеж». Из истории исчезло святое. Вот причина «понижения и падения всех религий», мусульманства и буддизма столько же, как и христианства. Всё «деловые люди» сделали. Какая же «вера», где «деловой человек». Не станет же человечество молиться с «кардиналом Ришелье». Вот в чем дело. Люди типа Ришелье погубили не только королевство, но и католичество: потому что в лице его пришел Фигаро «на все руки»... Втайне и отдаленно — пришел мясник. Еще тайнее и отдаленнее пришел нигилист; и уже совсем до невидимости далеко — пришел монгол, «разрушитель царств и религий, оставляющий позади себя «горы черепов». Был храм.

Пришел молот и разрушил храм.

29.5.1914

(Дожидаясь поезда. Дописано дома).