Отчего «левые» побеждают центр и «правых»?

ОТЧЕГО «ЛЕВЫЕ» ПОБЕЖДАЮТ ЦЕНТР И «ПРАВЫХ»?
То есть не побеждают, но так явно идут к победе. Я думаю, половина России думает над этим вопросом. Отраженно думает о нем Европа. Я не объясняю, что под «центром» в ДУМЕ русской, парламентаризме русском и даже вообще в политике русской, следует разуметь и кадетов, и даже по преимуществу кадетов. «Центр» — это всегда что-то большое, видное, значительное по объему и положению: как «корневик» в тройке. Он не всегда везет: но по положению и ожиданию он «обязан главным образом» везти экипаж или воз. «Кадеты» именно находятся в таком положении, и психологически они давно и единственно суть центр русской политики, и даже образованности русской, культуры русской. «Кадеты» — это «Вестник Европы»: это «западничество» наше, это наша «образованность».

И совершенно так же, как в печати и в литературе, «левые» выбивают «кадетов» из этого центрального положения, и стремятся занять их место: это видное, громадное, «везущее воз» место.

Но отчего? отчего?

У «кадетов» ум, таланты, влияния, связи, начитанность. Я наблюдал в прошлое лето: если взять их лидера, проф. Петражицкого, и сравнить его с «трудовиками», то, конечно, все они, и с родителями и с детьми, не прочитали столько и не знают столько, сколько этот маленький, беленький, худенький профессор. Отчего же он и вся их модная, цветистая, красивая партия топая ногами «очищает залу» и уступает ее смазным сапогам, худым лицам, возбужденным взорам, отрывистой резкой речи? Отчего?

Что есть у левых? Ну, ум еще есть: но больше — решительно ничего. Сума за плечами или вроде этого — вот средства завоевания, инструмент побед.

Ничего нет... и они побеждают, как побеждали первые христиане древний мир, этот мир Горация и Пантеона, куртизанок и блеска, гражданского права и сложной цивилизации.

Только теперь, как это ни грустно сказать, в положении отступающего и побеждаемого — именно этот христианский мир, родившийся в катакомбах и затем родивший из себя громадную неизмеримую цивилизацию, около которой «апокалиптические царства» Кира, Навуходоносора и Нерона суть то же, что старые красивые и слабые фрегаты около стального броненосца. Пали, по Апокалипсису, те древние царства: но вот, по какому-то новому Апокалипсису, явно крушится и сам победитель, о котором в пророческой книге предречено, что он будет «царствовать вечно», что в нем «правда и закон», и вообще, что это «последнее», после чего ничего не нужно и ничего «не будет».

«Левые» суть начинатели какого-то нового мира. Об этом кажется даже поется в их аляповатых, грубоватых песенках, — грош ценою в смысле поэзии. И весь вопрос и заключается собственно в том: каким образом мог зародиться какой бы то ни было «новый мир» среди того «апокалиптического окончательного» мира, который именуется «христианством»? Как ему нашлось место? Где оно нашлось? В этом весь вопрос и пожалуй вся метафизика левого положения вещей.

Здесь мы должны будем произнести несколько еще более грустных слов, чем ранее. «Место» нашлось для «нового мира»: ибо ничего из вековечных жажд и ожиданий и нужд человечества не было утишено «благою вестью», вынесенной из катакомб.

Умираем — так же!

Болеем — так же!

Нефриты, раки, чахотка — все те же!

Тюрьмы — такие же! Нет, еще страшнее: разве древний мир изобретал что-нибудь [подобное] «одиночной камере» на 20 лет, этой холодной параллели огненного «ауто-да-фе» средних веков.

Тоска, голод, самоубийство, мор детей, унижение женщин, звание «проститутки» и желтый билет — что изменилось после Рождества Христова сравнительно с тем, что было до Рождества Христова?

Да, забыл... появились утешения!

Появилось успокоение!

Явился новый, неслыханный, небесный глагол: «претерпите»!

— «Блаженны нищие»...

— «Блаженны гонимые»...

«Блаженным» осталось только улыбаться на утешение... в каменных тюрьмах, в больницах для сифилитичных и видя, как дитя задыхается в скарлатине и нет рубля, чтобы позвать доктора.

«Блаженные» ежились, корчились, делали улыбку, глотая слезы... и не выдержали.

— Позвольте: отец христианского мира, папа Бонифаций VIII, получив пощечину от римского патриция Колонна, вошедшего во дворец его с победителями французами, — умер от обиды и бессильного негодования. Отчего же он не «претерпел по образцу Голгофского Страдальца», как указывает нам, людям, толпе, мученикам рода человеческого?

Мы за тумаком даже не гонимся: такая малость! У нас дети умирают в скарлатине — это больше! Почему же мы, слабые, маленькие, обязаны «терпеть по примеру Голгофского Страдальца», когда сильные учителя наши, древние и новые, не могут и никогда не могли вынести даже простой обиды и неповиновения, умирая от первой, а на вторые отвечая тюрьмой и огнем? И, наконец, Сам Голгофский Страдалец правда умер безгрешный: но ведь смертью Он победил мир, купил его, завоевал его. «Царство Христово», «христианский мир»... мы-то, с чахоткой, раком, нефритами, какое «царство» основываем и «что» побеждаем? Цену видим — она безмерна. Награды никакой. Да вот разве что батюшки «с нами», «за нас», «благословляют нас на страдание» и обещают за него «награду на том свете». Но они не «на том свете», а на этом ходят в золотых ризах, облекаются, как иконы, имеют честь, славу и поклонение, просят жалования: отчего мы и для нас отложено все до «того света»? За требу мы платим «на сем свете». Нельзя сказать попу: уплачу, батюшка, за крестины на том свете — теперь не при деньгах. Отчего все получают «на сем свете» и Сам Христос получил царство, вот этот «христианский мир», тоже на сем свете — в виде католической Франции, православной России, протестантской Германии: только одни мы, страдальцы, работники, больные, зараженные, голодные, «будем получать там»... «За расчетом приходите позднее»... Странно: при таком расчете работники ропщут на дворе фабрики. Так то — фабрика, явная ложь и притеснение. Но ведь это — церковь, религия, ведь мы у учителей такого учения руки целуем, под благословение к ним подходим, шагу в жизни не делаем без их благословения и нам это запрещено: как же тут-то «расчет позднее», когда все решительно и они сами требуют расчета здесь, требуют его честью, славой, поклонением и наконец просто деньгами.

— Да и что нового в слове: «потерпите»? Не то же ли говорит доктор у постели больного, когда не может помочь? Так это «не может помочь» не удивительно у доктора, земного человека, обыкновенного смертного: а ведь «потерпите» нам будто бы принесен бессмертный глагол, небесное слово. Да и доктор, «наш брат», скажет это неутешительное «потерпите» после громадных усилий, какие он сделает у постели больного: тогда как у «не нашего брата» не видно и самых этих усилий. Просто — мы «брошенная вещь», которая должна претерпеть в состоянии этой «брошенности» и даже, как кажется, от самой этой «брошенности».

— Наконец, что необыкновенного в этом «претерпите». Эту философию изобрел и язычник Диоген. На вековечные задачи человечества о «приобретении» — приобретении богатства, чести, власти, положения и проч., — он указал человечеству боковую дверь: вот эту свою бочку, в которую залезши и греясь на солнышке, кстати, очень хорошо греющем в Элладе, — можно не завидовать ни царям, ни завоевателям. «Приобрести все» можно «покоривши все»; но можно этой же цели достигнуть и «дав задний ход»: отказавшись от всего.

Сирийские монахи и анахореты Индии только повторили эту философию раннего эллинского анархиста, точнее — шли по пути, параллельному с его бочкой.

*

* *

Христианство не принесло на землю никаких существенностей. «Существенно» человеку не сидеть в тюрьме, а не то, чтобы слышать разные утешения, сидя в тюрьме; быть не голодным, а не то, чтобы читать о «бедном Лазаре» в утешение всем голодающим. Суть в том, чтобы не хворать: но никакой «сути» нет в том, как покойному расчешут волосы, оденут и «охорошат» его. Христианство все «охорашивало». Не целя ран, оно к ним привязало прекрасные слова, возвышенные поучения, поэтические сравнения. Только.

И ко всему этому стал человек равнодушен.

И стал он оглядываться: кто же, что же принесет ему «существенность»?

И стал он искать, говоря теперешним демократическим языком, «своих средствий» в поборонии «существенностей», «существенных» ран мира, не залеченных христианством, а только напудренных им.

— Не стоните.

— Не плачьте.

— Не скрежещите зубами.

— И вам всем будет казаться, что вы не болеете... Слишком легко лечение... Появилась наука: по-видимому холодная, абстрактная, бездушная в первых шагах своих, в начальных азах своих; но по мере того, как эти «азы» начали сливаться в осмысленную речь, — из нее повеяло добротой, великодушием, заботою. Статистика — да, это голые цифры, счет фактов; политическая экономия — свод законов, подмеченных наблюдателями хозяйственной жизни. Но и политическая экономия, и статистика — в руках «доброго человека», этого страдальца, который решил прибегнуть к «своим средствиям». Страдалец направил свою науку на свои раны; это уже естественно. Вместо утешения через рассказ о том, что когда-то пять тысяч человек были напитаны пятью хлебами, явилась земная агрономия, которая из куска земли [, — который] не может пропитать и пяти человек, научила собирать хлеба столько, сколько нужно десяти тысячам человек.

Осушила болота; выучила травосеянию; придумала плуг; научила системам земледелия: в общем итоге дала столько, сколько не дано было хлеба во всех чудодейственных рассказах всех религий.

Как медики вылечили столько болезней, сколько не произвели исцелений чудотворцы тоже во всех религиях.

И так все просто! «Свои люди», — не ломаются, не требуют, чтобы у них «целовали руку» за исцеление: а просто берут три рубля, детишкам с женою на обед, труд за труд и облегчение за облегчение. «Взаимное облегчение» — вот что такое деньги и плата. Совсем не «грешная вещь», а почти что святая. Да и такие добрые: конечно — берут, когда дают или удобно взять; но во множестве случаев, вот от «убогих-то Лазарей», не только что ничего не берут, но еще кладут под подушку больному рубль на лекарство. И лекарство помогает, и дети благодарят за больную мать, — а доктор машет рукой, крича: «некогда! иду к другому — еще тяжелее болен»!

И ни малейшей тенденции одеться, «как икона», — чтобы вот эти «ризы», и дым фимиама, и поклонения, и лобзания рук... Ибо ведь не малейшей нет возможности отвергнуть, что за свои «прекрасные слова» духовенство всех стран потребовало себе поклонения; поклонения и даже коленопреклонения... Этого отвергнуть невозможно, это очевидно: и суть всех служб церковных конечно не в том, что мы молимся Богу, что можно хорошо делать и дома, а вот что — среди фимиамов и зажженных свеч движется фигура священника «в ризе», которая золотистым или серебристым видом своим так сливается, подобится «ризам» на иконах: на которых, впрочем, изображены старцы же, иереи, архиереи веков минувших и стран дальних, «наши предшественники»...

Род и поколения духовного родства, духовной преемственности, духовных предков.

Как в языческом мире поклонялись «предкам» физическим, физиологическим.

Но суть поклонения — одна.

*

* *

«Левое» направление цивилизации, которое имеет в политике только более осязательное выражение, а у нас в России получило теперь наиболее сильный толчок — есть более всего перемена методов суждения и методов действия: на место прежних религиозных становятся научные, на место «полученных с неба» — становятся «свои»...

Вот и только!

Но как необъятен этот переворот: он гораздо больше, чем когда «религия сменяла религию», напр. «язычество» сменялось «христианством».

Поэтому на этом перевороте сходятся евреи и русские, он ласкает и манит татарина; он — всемирен, как всемирна наука, наукообразность, — «самонадеянность» в страданиях исстрадавшегося человечества, которая составляет душу всего.

И идут сюда латыш, грузин, поляк — подавая руку, все спрашивая: «где земский врач: у меня захворал ребенок».

И идет земский врач, может быть жид, говоря: «мне не надо, латыш он или русский: у него колики в животе; пусть пьет ромашку, в нее капля опиума, а на живот согревающий компресс. За это мне дайте рубль, — я на него куплю книгу, где еще больше прочитаю о болезнях».

Удобно!

Просто!

Не «божественно»: но как добро, необходимо, целительно. Это «существенности»: нельзя оспорить, что новые методы суждения и новые методы действия принесли на землю уже «существенности», тогда как прежде все были хотя и божественные, но однако «слова»...

В. Варварин