Холодная война

КАК ВАРИАНТ ВОЙНЫ

ИНФОРМАЦИОННОЙВ современном мире пропаганда давно уже перестала быть чисто

идеологическим занятием шаманского типа,

она покоится на жестких научных основаниях. Именно последняя война, получившая

название «холодной», была на самом деле

войной семантической, войной семиотической. Она дала значительный стимул

развитию коммуникативных моделей воздействия. Они

в достаточной мере научны, хотя и формулируются с непривычной для нашего уха

долей цинизма. Так, американцы считают, что им

лучше обработать одного журналиста, чем десять домохозяек или пять врачей.

Поскольку человек при этом рассматривается как

канал, а не как адресат информации.Холодная война оказалась не чисто

информационной. Точнее в ней существенную роль играли

другие носители информации — нетрадиционные. Победу Западу приносит не

вербальная аргументация, которую также нельзя

сбрасывать со счетов, зная возможности радиостанций, которые даже при

противодействии со стороны СССР в виде глушения, все

равно закрывали своим вещанием всю территорию страны. Тем более, что при этом

оказался нарушенным один из постулатов теории

пропаганды. Люди, получающие только информацию «за», легко переубеждаются, когда

к ним внезапно поступит также и

аргументация «против». В то же время людей, получавших как доводы «за», так и

доводы «против», уже не так легко переубедить,

поскольку негативные доводы не несут для них новизны.Основной «коррозиционной»

составляющей стала пропаганда с помощью

материального мира, в рамках которой можно увидеть три измерения. Все они были

принципиально нетрадиционного вида, и система

пропаганды не была готова к работе с таким срезом информационного воздействия.

Она достаточно активно порождала тексты,

которые боролись против буржуазной пропаганды, одновременно эта полюсность — у

нас все хорошо, у них — все плохо — снижала

уровень доверия к собственным текстам. Холодная война, по мнению С. Кургиняна,

это война символическая. Только противная

сторона использовала при этом нетрадиционные типы символов, положив именно их в

основание своего влияния.Первым типом

нового информационного влияния можно считать бытовые вещи, изготовленные на

Западе, которые несомненно были иными, часто

лучшими, более яркими, в ряде случаев изготовленными из новых необычных

материалов. Им не было равных, поэтому элемент

опасности, который исходил от них, почувствовала и государственная машина.

Вспомним, какую яростную борьбу вело советское

государство с джинсами, с товарами, где было написано «Made in...», последняя

надпись появлялась на всех карикатурах, где

фигурировали так называемые стиляги. В то же время иностранная вещь бытового

использования стала важной приметой жизни

элиты с времен Хрущева.Вещи шли впереди, выполняя несвойственные им функции

носителей информации. Опираясь на них,

собственное воображение реципиента моделировало уже совсем иной мир. То есть

теперь уже сам реципиент информации выступал

в роли мощного генератора чужой для этой системы информации. Конечно, о диалоге

на этом уровне не могло быть и речи. Если

государственная система могла возражать «вражеским голосам» на том же вербальном

уровне, что было эквивалентным диалогом, то

на уровне товара ответом мог бы быть только аналогичный товар, а его как раз и

не было.Другим носителем информации также были

вещи, только на экране кино или телевидения. Зритель часто получал массу

второстепенной информации, совершенно не связанной с

сюжетом. Женщин интересовали интерьеры домов, кухонь, платья героинь; мужчин —

марки автомобилей. В некоторые периоды

государственная машина приостанавливала этот поток явно неравноценного

культурного обмена, но ненадолго. Если мы приходили к

конфронтации с США, то постоянная дружба с Францией время от времени выкидывала

на экраны большое число современных

французских кинокомедий, поэтому данный информационный поток не

останавливался.Третьим носителем информации становились

люди, побывавшие за границей. И хотя это были не столь распространенные случаи,

но они как путешественники во времени несли за

собой принципиально новую информацию, которую нельзя было нейтрализовать. В

большинстве случаев это были люди, которые в

основном составляли элитную прослойку той системы.Весь этот поток информации шел

на принципиально ином уровне, к которому не

было привыкания. Если пропаганда вела борьбу рациональным способом, работая с

сознанием, этот информационный поток шел на

человека вне его сознательного контроля. Поэтому никакие рациональные аргументы

в этом случае не срабатывают. На уровне

реального, официального информационного поля проблем этого порядка вообще не

было. Вся система влияния перешла на «уровень

кухни», поскольку именно там можно было общаться без ограничений. Не позволив

обсуждать больные вопросы официально, система

тем самым перевела обсуждение этих вопросов на уровень личных контактов. Из

теории пропаганды известно, что именно

личностный уровень является наиболее эффективным, поскольку мы получаем

информацию от человека, которому доверяем, так как

не можем уклониться от такого обмена и под. Заложив очень жесткий контроль в

официальное информационное поле, система

потеряла реальное влияние. И как результат — это поле перестало быть достаточно

эффективным.Последствием этого

информационного конфликта становится неэквивалентность обмена с Западом, в

результате которого мы стали получать западные

стандарты жизни без поддерживающих их соответствующих технологий. Такой тип

обмена А. Панарин считает социально

неустойчивым (Панарин А.С. Введение в политологию. — М., 1994). Мы же пошли

именно по такому пути, в то время как многие

азиатские страны, наоборот, взяли технологии, не подхватив стандарты явно чужой

им жизни. В этом случае их спасло то, что их

модель мира более закрыта на себя, поэтому она отфильтровала стандарты жизни,

сохранив свой вариант символических

представлений. Мы же заимствовали именно их, создав социально неустойчивую

ситуацию.Информационный аспект перестройки

подчеркивает и А. Ципко, когда пишет: «По сути, в зону активного отторжения от

советской системы попадала только самая активная

часть интеллигенции, в первую очередь творческой, гуманитарной, чьи растущие

духовные запросы постоянно конфликтовали с

системой коммунистических запретов на информацию, на свободу слова, на свободу

эмиграционной политики» (Ціпко О. Витоки та

образи російського посткомунізму // Політична думка. — 1996. — № 3-4. — С. 29).

Однако следует признать и то, что это была не столь

значимая прослойка, которая к тому же не была способной на активные

оппозиционные действия.Таким образом, основным

информационным конфликтом этого периода можно считать несоответствие потоков.

«Противник» побеждал использованием

необычных информационных носителей, которые активно генерировали в воображении

реципиента новый для него мир в очень

идеализированном виде. Потребитель информации подставлял себя в необычные

социальные позиции, реально не имея на это

оснований. Если сказанное было результатом информационной экспансии, хотя и

необычного вида, то внутри страны

информационное поражение можно понять, отталкиваясь от того, что основной

моделью коммуникации того периода была «кухня», а

не официальное информационное поле. Появился двойной язык, двойственные

стандарты для обсуждения тех же вопросов дома и на

работе. Личностные контакты как более эффективные уверенно побеждали официальные

источники влияния.

ПЕРЕСТРОЙКА И