Глава VIII. Владимир

ГЛАВА VIII. ВЛАДИМИР
«Великий Владимир» летописи, Константин Великий Руси,, славный каган «старых времен» древнерусской лите­ратуры, святой и равноапостольный Владимир русской церкви, былинный Владимир Красное Солнышко, герой народного эпоса, являет собой эпоху в истории русского народа, его культуры и государственности.

С его именем связан «апогей готической России» (К.. Маркс), окончательное объединение восточнославян­ских земель в единое государство, оформление «землянего строя» древней Руси, принятие Русью христианства и укре­пление ее международного положения.

Княжение Владимира— богатырский, героический период в истории русского народа, время успешного окончания создания древнерусского государства, время расцвета Киевской державы, период успехов русского оружия, рус­ской дипломатии, складывания и развития яркой культуры восточного славянства, объединённого единством полити­ческого и общественного бытия.

Княжение Владимира — это времена богатырей земли русской, их дел богатырских, стольного Киева, Днепра-Славутича, времена доблести, славы, могущества, времена расцвета древнерусской культуры и начала «книжности», эпоха войн и походов, славных сеч богатырских, удалых подвигов русских витязей, их пиров и забав.

На Руси правит «ласковый» князь Владимир Красное Солнышко. Его окружают богатыри. Они полны чувства собственного достоинства, с оружием в руках зорко блю­дут интересы Руси на «богатырской заставе», борются с её «ворогами». На них держится Русь. С ними советуется в своих палатах князь Киевский, сам Владимир Красное

Солнышко. Они выполняют его поручения, делают дела, которые не по плечу простому человеку. Среди них и «уй»

Владимира, знатный Добрыня Никитич, и хитроватый

Алёша Попович, и олицетворение воев «земли Русской, сам «крестьянский сын», излюбленный народный богатырь, могучий, честный, прямой и добрый Илья Муромец.

Пирует князь Владимир в стольном граде Киеве на берегах Днепра-Славутича, а дела делают, «боронят» землю русскую его славные богатыри. Их подвиги сказочны, как сказочен и прекрасен сам Киев, как сказочен

и прекрасен в представлении народа киевский, героический период его истории; их дела — гордость народа, они —

бессмертны, как бессмертен породивший образы своих витязей сам народ. Всё окутано дымкой оптимизма, того оптимизма, который был присущ раннему христианству

Киевской Руси, Руси времён Владимира, той жизнерадост-

ности которая характерна для идеологии Руси конца X

и начала XI в., Руси событий, послуживших сюжетом для красочного, необыкновенно богатого русского эпоса, Руси

людей, ставших в памяти народной прообразом эпических героев. Вce окрашено яркими, жизнерадостными тонами. Всё в

движении, в динамике, отражает бурную жизнь той далекой поры.

Нет ещё темных пятен, порождённых резким социальным расслоением. Нет богатых и жадных бояр, нищих холопов, насилия, гнёта, надругательства над самой душой народа. Но они уже начинают проступать, все эти качества, порождённые развивающимся феодализмом. Уже душно в хоромах княжеских, где сидят за столами бояре киевские, «сыну крестьянскому» Илье Муромцу. Уже не раз едет он, обиженный князем, развеять своё горюшко богатырской забавой с ворогом.

Так рисует время киевского князя Владимира наш рус-

ский былевой эпос.

А былины — это история народа, рассказанная им самим.

Это время — время славы Руси, её исключительных

успехов на международной арене, и одновременно тот период в истории народа, когда он сам ещё играет большую роль в истории своей страны, когда знать ещё не

успела отгородиться стеной от народа, когда те, кто

делают в верхах политику страны, ещё часто выходят из

свою сторону Блуда. Ёлуд сообщил Ярополку о тайных переговорах, которые якобы ведут киевляне с Владими­ром, готовя сдачу города, и рекомендовал ему уйти в город Родню. Ярополк послушал советника и заперся в Родне. Но тут положение дружины Ярополка ещё более ухудши­лось. Начался жестокий голод. Осаждённая Родня была на краю гибели.

«И есть притча до сего дне: беда, аки в Родне».

Блуд продолжал свою изменническую деятельность. Он старательно внушал Ярополку мысль о том, что положение их безнадёжно, сопротивление бесполезно, и убеждал его в необходимости помириться с братом. Ярополк согласился. Блуд с радостью сообщил Владимиру: «яко сбыться мысль твоя, яко приведу к тебе Ярополка и пристрой убити и». Владимир приготовился к встрече брата и ушел в «двор теремный отень», куда вслед за ним вошли и его варяги. Ярополк собрался к брату, но в это время его «муж» Варяжко обратился с речью к своему князю. Он говорил: «Не ходи, княже, убьют тя», советовал бежать к печене­гам в степи и, вернувшись оттуда, начать отбивать Киев. Но Ярополк не послушал своего верного дружинника и отправился к Владимиру. Лишь только переступил он по­рог, как два варяга подняли его на мечи «под пазусе», а Блуд захлопнул дверь, чтобы не пустить в терем «воев» Ярополка. Но Варяжко видел, как варяги убили его князя. Он бежал в степи к печенегам и оттуда своими налётами часто и долго беспокоил Владимира. Владимир стал един­ственным князем Руси, её «самовластием».

Севши на престол при помощи варягов, Владимир вскоре столкнулся с их непомерными требованиями. Варяги за­явили, что Киев — их город, и потребовали по две куны с каждого его жителя. Владимир тянул с ответом, не бес- покоясь за свою судьбу, и, чувствуя поддержку со стороны киевлян, враждебно относившихся к варягам, просил месяц срока, а когда он прошёл, денег варягам всё же не дал. Тогда варяги упрекнули его в обмане и, будучи не в состоянии расправиться с Владимиром, окружённым киевскими «воями», потребовали, чтобы он показал им дорогу в Византию. Владимир с радостью согласился. Отобрав из них «мужи добры, смыслены и храбры», он оставил их у себя, роздал им города, остальных же на­правил в Царьград, предварительно послав гонцов к импе-

ратору, -которому посоветовал расправиться с ними. Вла­димир посажен был на престол силой варяжского оружия, но варяги теперь были лишь воинами-наёмниками, опорой же князя стали русские, а не пришлые дружинники.

Этим самым Владимир подчеркнул, кого он считает своей опорой, и начертал основные принципы своего «землянего» княжения, княжения утвердившегося на Руси «земского», а не ищущего «чюжея земли» князя., Бурное развитие социального и политического строя Руси, раз­витие её культуры и идеологии, настоятельно выдвигав­шие требование изменения и международного её положе­ния, поставили перед Владимиром серьёзные задачи.

Он должен бьл окончательно объеденить, хотя бы в

самой примитивной форме, все восточнославянские земли,

объединить под воей властью, под властью Киева весь «словенеск язык на Руси», укрепить границы своего государства, создать формы управления, соответствующие этому объединению и складывающимся формам обще­ственных отношений, произвести религиозную реформу, которая бы отразила изменения в идеологии, обусловлен­ные возникающими и развивающимися феодальными формами господства и подчинения, и, наконец, укре­пить международное положение «империи Рюриковичей»

(К. Маркс), включив её в семью христианских, цивилизо­ванных государств Европы.

И успешное разрешение Владимиром всех этих задач принесло ему славу и авторитет, сделало его самым попу­лярным князем героического периода в истории русского народа, «великим» Владимиром Красное Солнышко наших былин и летописей.

Этот подлинный основатель Киевского государства уже не стремится куда-то, в «чюжея земли» и не рассматри­вает Киев как временную стоянку, как базу для бесконеч­ных походов и завоеваний. Для него Киев — «мати градом Русьским», где он собирается обосноваться надолго, на­всегда. Его земля — это Русь, Русь Приднепровская, При-ильменская, Русь Киева и Чернигова, Новгорода и Полоцка, Смоленска и Переяславля, Русь в широком смысле этого слова, где живёт и трудится «словенеск язык», а не заманчивая, сказочно-богатая, но призрачная «империя на далёком юге» (К. Маркс), в поисках которой сложил свою голову его отец Святослав.

Для того чтобы расширить её границы, укрепить её по­ложение среди других государств, Владимир готов отпра­виться в далёкий поход, будет воевать и завоёвывать, но не для того, чтобы эти новые завоевания сделать «землей своей» и перенести сюда столицу Руси, а для того, чтобы вернуться со славой и победой в свой родной Киев, на берега Днепра-Славутича, в свои княжеские покои и гридницы, к своим боярам и старцам градским, чтобы ещё больше усилить Русь.

И если его отец и дед ставили превыше всего «рати», забывая, вернее, не очень интересуясь, «строем землянем» и «уставом землянем», то Владимир первое подчиняет второму, и деятельность Владимира вне Руси определяется его планами внутреннего устройства и жизни Русской дер­жавы, а не наоборот, как это было при «передних» князьях, ставивших Русь на службу своим походам и завоеваниям.

Поэтому Владимир начинает с объединения земель во­сточного славянства, с собирания чуть было не рассыпав­шегося после смерти Святослава здания древнерусской государственности. В 981 г. Владимир совершает поход «к Ляхом и зая грады их, Перемышль, Червен и ины грады».

Так присоединена была к Руси западная окраина восточнославянских земель.

Не случайно в западноевропейских источниках эта рус­ская земля, Червоная Русь, Прикарпатье, носила назва­ние «Лодомерия» (искажение «Володимерия»)

Продолжая отбивать у поляков западнорусские земли, в 992 г., по летописи, Владимир предпринял поход далеко в глубь Польши, до самого Калиша, и его поход «на хор­ваты» увенчался победой. И это самое западное восточно­славянское племя вошло в состав Киевской державы.

Русская земля в Карпатах тянулась, согласно западно­европейским источникам, до самого Кракова (завещание польской королевы Оды).

В связи с укреплением границ Руси на западе стоит и поход Владимира в 983 г. «на ятвягы», одно из племён, родственных литовцам.

Владимир «..победи ятвягы, и взя землю их». На этой территории впоследствии сложилась Чёрная Русь и с тече­нием времени возникли города Берестье (Брест), Городно (Гродно), Визна, Новогрудок и др. Здесь, на северо-западе,

Русь во времена Владимира граничила с землёй пруссов (Титмар Мерзебургский, Ибрагим-ибн-Якуб, завещание польской королевы Оды), одного из наиболее многочислен­ных литовских племён.

За Карпатами граница распространения русского насе­ления шла по Дунаю к Грону, по низменности к Солоной и Тиссе, а оттуда до Семиградскях Альп и Татр, т. е. гораздо западнее не только Сана, но и Вислоки.

Так установились западные границы Руси от Закарпатья и Кракова до Восточной Пруссии.

В эти же годы Владимир присоединяет к Киеву земли вятичей.

Под 981 г. летопись сообщает о том, что он «Вятичи победил, и възложи на ня дань от плуга, якоже и отець его имаше» Но вятичи, «заратишася» и «иде на ня Володимер, и победи я второе».

Многократные походы киевских князей на вятичей, которые должны были платить дань «от плуга», свидетель­ствуют лишь о непрочности их подчинения Киеву.

Тем не менее после походов Владимира связь вятичской земли с Киевом и подчинение её князю усилились, и это, конечно, не могло не отразиться на её дальнейших судь­бах. Не случайно в памяти народной эти события нашли отражение в известном повествовании о том, как Илья Муромец идёт из Мурома через «леса Брынские» (назван­ные так по имени речки Брыни у Калуги) на Брянск, Карачёв, «реку Самородину» (Смородинная близ Кара-чёва) и дальше, в Чернигов, т е. вдоль Оки и Угры на юг, через дебри вятичских лесов

Так в былине о подвигах Ильи Муромца, богатыря Владимира Красное Солнышко, отразились реальные связи, установившиеся между «вятичи» и Киевом.

В 984 г. «иде Володимер на Радимичи». Впереди своих войск Владимир отправил воеводу по имени Волчий Хвост. Волчий Хвост встретил радимичских воинов на реке Пищане и разбил их. По этому поводу летописец приво­дит народную поговорку: «Пищаньцй волчья хвоста бегають», которой «Русь корятся Радимичем».

Разгром на реке Пищане привёл к полному подчинению радимичской земли. Мы знаем, что радимичей, по лето­писи, покорил ещё Олег, но, очевидно, радимичская земля

и «Русь» находились примерно в тех же отношениях, как вятичи и Киев.

Надо полагать, что они длительное время сохраняли какую-то самостоятельность.

Но со времён битвы на реке Пищане радимичи оконча­тельно утрачивают самостоятельность. Киевский князь полностью присоединяет территорию этого малочисленного и слабого племени, устанавливает и регламентирует опре­делённые повинности.

Покорение радимичской земли, лежащей у самого вели­кого водного пути «из варяг в греки», объединение рус­ских земель вдоль этой важнейшей магистрали было окончено.

Закончено было и объединение всего восточного сла­вянства в единое Киевское государство. Русские земли были объединены под одной властью, теперь оставалось их слить в единый массив, а для этого надо было от ратей перейти к заботам «о строе землянем... и о уставе землянем», к заботам о том, как бы покрепче сшить лоскутья, из которых была составлена «аляповатая и скороспелая» «империя Рюриковичей», сплотить их един­ством власти, управления, законов, порядков, культуры, идеологии, религии.

Ниже мы увидим, как удалось Владимиру разрешить и эти задачи.

Говоря о «ратех» Владимира этого времени, которые мы рассматривали лишь в связи с его борьбой на Западе, необходимо остановиться на походе Владимира с Добры-ней на болгар. Под 984 г. в летописи помещён рассказ о том, как Владимир с «уем (дядей) своим» Добрыней на­правляется на болгар, при этом русские идут в ладьях, а берегом на конях движутся на болгар союзники Влади­мира — торки.

Болгары были побеждены, но Добрыня якобы заявил, что они — в сапогах, а следовательно, дани давать не будут, «пойдем искать лапотников». С болгарами был заключён мир, и Владимир вернулся в Киев.

Речь идёт, повидимому, о походе на дунайских болгар, что подтверждается некоторыми редакциями «Памяти и похвалы» Иакова Мниха, где говорится, что Владимир ходил на болгар и сербов, т. е. на Балканы, и свидетель­ством византийского поэта Иоанна Геометра, сообщаю-

щего об участии в греко-болгарской войне 985-986 гг.. «скифов» т.е. русскиибо в Византии русских называли и "рос" и "тавроскифами", и «скифами».

Из нашей летописии скандинавских саг мы узнаем, что

во времена Владимира земля чуди (эстов) Эстляндия

входила в состав Руси. (эстов), Эстляндия,

Сага об Олафе Тринвассоне рассказывает о том, как

приехал в Эстляндию Сигурд "будучи послан от Вальда-мара (Владимира)Хольмгардского конунга князя для взыскания в той стране дани.. ».

Здесь на северо-западе и севере, русские князья вряд ли встречали какое-либо организованное сопротивление, и установление владычества киевского князя в землях за-селенных западнофмнских племенами, не сопровожда лось борьбой. Сами формы русского владычества в Прибалтике, как об этом свидетельствуют позднейшие материалы 12-13 вв носили мягкий характер и подчинение местного население РУСи скорее носило характер союза сильнейших со слабейшими.

Иная обстановкаскладывалась на юге.. Здесь Руси приходилось иметь дело с -кочевой стихией причерноморских степей - нападениями усиливающихся печенегов - грозных "ворогов" русской земли.

Древняя рунная грамота (конца Х или начала XI в.) говорит о том, что далеко на севере, у берегов Ледовитого океана, в районе Варангер-фиорда и западнее. Русь граничит с Норвегией.

Печенеги подХОДИЛИ к южным окраинам русской земли. Опасностьсо стороны ХИЩНЫХ и воинственных кочевников

заСТвила Владимира"ставити городы по Десне и по Востри и по Тркбежеви и по Суле и по Стугне". Эти города Влпдимир населяет воинами

набранными в землях словен, кривичей, чуди и вятичей.

Для борьбы с печенагами Владимир закладывает Белгород на реке Ирпени, у Киева, Укрепляет Переяслявль

Борьба с печенегами, тяжёлая и беспрестанная, хотя и успешная («... воюия с ними и одоляя им» Владимир), породила народные сказания, нашедшие отражения в ле­тописи (об осаде Белгорода печенегами, об единобор­стве Яна Усмошвеца с печенежским богатырем).

Она отразилась и в былинах киевского цикла, в кото рых русские богатыри сражаются с кочевниками-степ­няками. Только в памяти народной, по вполне понятным обстоятельствам, «злой татарин» заслонил собой пече-нега, само имя которого в народном эпосе исчезло. Своей энергичной деятельностью по обороне южных рубежей Руси Владимир обезопасил население Киевской земли oт нападений печенегов, но печенежская опасность не была устранена, и угроза со стороны печенежской степи про­должала висеть над русской землёй вплоть до времён Ярослава.

Объединение восточных славян под единой властью, в составе единого государства, закончилось. Наметились и укрепились границы Руси. На «богатырской заставе» на юге и на севере, на западе и на востоке стояли бес­численные «вой» Владимира.

Теперь нужно было приниматься за «строй земленей» и «устав земленей».

Перед Владимиром стала задача — завершить созда­ние Киевского государства, собрать в своих руках все силы восточнославянского мира, а для этого требовалось сосредоточить в своих руках более непосредственную и действительную власть над ним.

В те времена в отдельных землях и областял Киевской державы сидели и правили всевозможного рода «светлые и великие князья» — племенные князьки, «находници»-варяги, скандинавские конунги, «воеводы», вроде Свенельда, и прочие самостоятельные или почти самостоя­тельные правители.

Теперь этой самостоягельности отдельных земель, вхо­дивших в состав Киевского государства, приходил ко­нец. Вместо «светлых и великих князей» по городам — центрам отдельных областей Руси — Владимир расса­дил своих сыновей, связав таким образом различные земли древней Руси со стольным Киевом династическими, семейными узами.

Летопись называет имена двенадцати сыновей Влади­мира, детей его многочисленных жён. От Рогнеды у него были сыновья Изяслав, Мстислав, Ярослав и Всеволод, «от Грекине» Святополк (собственно, сын Ярополка, так как, когда, по закону левирата, Владимир взял в жёны вдову убитого Ярополка, она уже «бе непраздна, от нея же родися Святополк»), «от Чехине» Вышеслав, «от Болгарыни» Борис и Глеб, «от другия» Святослав, Станислав, Судислав, Позвизд.

Многих сыновей Владимира знают византийские и за­падноевропейские источники (Кедрин, Титмар Мерзебург-ский, Эймундова сага).

Как же были посажены по «землям» и «градам» Киев­ской державы сыновья Владимира?

Прежде всего Владимир посадил по городам четырёх своих старших сыновей. Вышеслав сел в Новгороде, Изя­слав — в Полоцке, Святополк — в Турове и Ярослав — в Ростове. Судислав сидел в Пскове.

После смерти Вышеслава в Новгород был посажен Ярослав, в Ростов — Борис, в Муром — Глеб, в Древлянскую землю — Святослав, во Владимир на Волыни — Все­волод, в Тмутаракань — Мстислав, в Смоленск — Ста­нислав, на Волынь, по сообщению позднейшей, Густынской летописи XVII в., — Позвизд.

Сыновья Владимира не были прочно, на всю жизнь, связаны с определённым городом и землёй. Это не было ещё деление Руси на отчины-уделы. Они лишь правили Русью, вернее, её отдельными частями, от имени великого князя Киевского, они были лишь соправителям» — по­мощниками отца, участниками княжеского управления. Они не могли заявить, как позднее, «се мое», ибо были лишь совладельцами всего того, что принадлежало всему княжескому «роду», всей семье в целом. Поэтому было бы грубейшей ошибкой считать, что «посажение» Владимиром сыновей по городам и землям Киевской державы есть как бы начало феодального раздробления древней Руси.

Наоборот, таким путём Владимир сплачивал русские и нерусские земли Киевской державы в единое государ­ство.

Сыновья Владимира не были полновластными хозяе­вами земель, а скорее воеводами отца, смещаемыми и

перемещаемыми Исключение составляли лишь Полоцк, где сидели «Рогволожи внуки», сын Владимира от Рог-неды — Изяслав (умер ещё при жизни отца в 1001 г.) и внук Брячислав, Полоцк, ставший центром фактически самостоятельного княжества; Новгород, плативший Киеву две тысячи гривен в год и одну тысячу на содержание киевских воинов, поставленных гарнизоном в Новгороде, да земля вятичей, где власть киевского князя была в значительной степени номинальной до конца XI и на­чала Х11 в.

общественно-политической жизни Руси происходят громадные сдвиги. Процесс развития феодальных отно­шений идёт и вширь и вглубь, охватывая всё новые и новые территории.

Усложнялась 'не только социальная структура древне­русского общества, усложнялись и политическая его жизнь, его государственное устройство.

Всё это должно было привести к значительным сдви-гам в области идеологии, а так как господствующей формой идеологии того времени была религия, то, следо­вательно, эти сдвиги должны были прежде всего вы­литься в религиозную реформу. Религиозная реформа диктовалась также окончательным объединением Влади­миром в единое государство всего «словенеск язык на Руси», а с ним вместе и тех неславянских восточно- и западнофинских и литовских племён (чудь, меря, весь, мурома, голядь и др.), которые органически слились с «руським» и полностью руссифицировались. На месте племенных богов и культов, на месте религиозной пестроты, стадиальной и племенной, должен был установиться единый пантеон богов, единый культ, который бы соответствовал тому объединению земель и племён, кото­рого добилась светская власть Руси. Этот пантеон бо­гов, этот единый культ должен был освятить перемены, происшедшие в социальной и политической жизни древ­ней Руси, освятить нарождающиеся феодальные порядки, новый государственный строй, перенести на небеса те формы общественной жизни, которые сложились на земле, и с небес благословить те порядки, которые создались на Руси. Позднее на сцену выступает и ещё одна при­чина религиозной реформы, на этот раз обусловленная не столько изменениями внутренней жизни Руси, сколько

её деятельностью на международной арене. Речь идёт о том, с кем пойдёт Русь — с католическим Западом, с византийским православным Югом или с мусульман­ским Востоком Русь, выйдя на просторы мировой исто­рии, не могла уже оставаться языческой державой; она должна была примкнуть к одной из трёх цивилизаций, к одному из трёх центров тогдашнего цивилизованного мира, с которым она общалась всё чаще и чаще и уста­навливала всё более и более тесные связи.

Таким образом, религиозная реформа как результат изменения идеологии всего древнерусского общества и прежде всего его господствующей классовой верхушки, диктовалась причинами внутреннего и внешнего порядка. И не случайно, идя по пути религиозных реформ, разре­шая эту первую задачу — приспособление религии к но­вым формам общественной жизни, Владимир ищет и на­ходит материал для своей преобразовательной деятель­ности в самой языческой среде древней Руси, а прини­маясь за разрешение второй, связанной с укреплением международного положения Ру си, со включением её в тот или иной очаг цивилизации Востока и Запада, стано­вится на путь религиозного заимствования, и принятие Русью христианства, православия, как это мы увидим ниже, окажется связанным с крупными политическими событиями на мировой арене.

Почему же языческая религия не могла удовлетворить требованиям зарождающейся на Руси феодальной вер­хушки?

Даже беглый взгляд, брошенный на языческие верова­ния древних славян, заставляет нас сделать вывод, что в них отслоились религиозные представления, а следова­тельно, и идеология самых различных ступеней в разви­тии первобытного, доклассового общества.

Сохранялись следы фетишизма. Так, например, восточ­ные славяне почитали камни какой-либо необычной формы («жруще..камнем»).

Оставались пережитки тотемизма, веры в чудодей­ственную силу животных, от которых якобы вели проис­хождение те или иные родовые группы. Такими тоте­мами были змея, волк, медведь, кукушка, ворон. Вера в оборотней и переодевание в шкуры зверей (например, во время колядок) — пережиток тотемизма.

Сохранялись пережитки древней магии. Всё вокруг себя славянин населял духами. Эти духи могли помогать или вредить человеку. Их надо было умилостивить, при­носить жертвы, совершать моления. Каждое явление при­роды, растение, животное одухотворялось, очеловечивалось.

Молились болотам и кладезям, водам и рощам, озё­рам и рекам, молились духам («бесам»), упырям и бере-гиням (русалкам), молились под овином, в священных рощах, у вод и т. д.

Все эти верования — остатки далёкой поры, пережитки седой древности.

С течением, времени верования древних славян преоб­разовывались, видоизменялись. В эпоху родового строя зарождается культ предков. Он появляется в связи с возникновением культа мёртвых, с представлением о том, что жизнь продолжается и после физической смерти. По­этому покойники могут помогать живущим (предки), мо­гут и вредить им (упыри и берегини). На более ранней стадии, когда «... бессилие дикаря в борьбе с природой порождает веру в богов, чертей, в чудеса и т. п.», нужно было озаботиться прежде всего умилостивлением злых духов, духов «чужих» покойников. Поэтому и появилась вера в упырей и берегинь.

С разрастанием и усилением родов и укреплением ро­довой организации на первое место выступает культ предков — Рода и Рожаниц, культ «навьев». Это был период патриархата.

По мере распадения родовой организации, возникнове­ния и укрепления моногамной семьи Род и Рожаницы, покровители рода (Род впоследствии носил иное назва­ние — Чур или Щур; откуда «чур меня», т. е. «чур, за­ступись за меня») в целом, отходят на второй план, о них забывают, и на первом плане выступают покрови­тели отдельных семей — домовые.

Древнеславянские берегини трансформируются в руса­лок. Русалки — души усопших людей. Лишь определён­ное время они живут в воде, в реках и колодцах, до Троицына дня, а после Троицы они переходят на землю и живут в лесах, на деревьях. Русалки иногда высту­пают под другим названием — вилы По покойникам устраиваются пиршества — тризны, справляется «навий день». Собираются всем родом и со­вершают пиршество. На могилы льют воду, мёд, кладут блины, яйца, выкрашенные кровью. Культ «навий» («навьев») связан с баней. Сюда приходят молиться пред­кам — «навьям», ожидая, что последние явятся мыться, сыплют пепел и по пеплу узнают, явились «навьи» или нет. Сюда же приносят вино, мясо, яйца, масло, сыр, «кроют хлеб» и съедают принесённое. Такие же моления и тризны устраивают Роду и Рожаницам. Такие тризны в честь предков, угощения и «навий» в форме братчин долгое время ещё существовали на Руси.

Молились в «решении», в «дрова», священным рощам и деревьям, вроде этого огромного дуба, который стоял на острове Григория на пути «из варяг в греки».

Молились у колодцев, родников, рек, озёр, у священ­ных камней и холмов, под овином огню-сварожичу. При­носили жертвы продуктами, курами, петухами, о чём свидетельствуют не только древнерусские, но и византий­ские и восточные источники (Лев Диакон, Константин Багрянородный и др.).

Священный огонь-сварожич, которому молились древ­ние славяне («кто под овином молится или во ржи», «огневи сварожицю молится», «иже молится огневи под овином», «огневи молятся, зовуще его сварожичемь», «короваи молят вилам, и огневи под овином»), связан с ог­нём, который сушит хлеб на корню или в овине и, не­сомненно, обусловлен земледельческим бытом. Не слу­чайно сварожичу-огню молятся «под овином» или «во ржи». Это земледельческий культ, связывающий огне­поклонство с почитанием солнца, культ, покоящийся на труде славянина-земледельца, ибо огонь небесный — солнце и огонь земной одинаково служат на благо че­ловека.

Культ воды, ярко выступающий в молениях у рек и источников, у озёр и кладезей, когда славянин «реку богыню нарицаеть», воды, которой приносят жертвы (кур, людей), которые «в водах потопляеми соуть», свиде­тельствует об олицетворении животворящей силы воды. «Ов требоу сътворити на стоуденьци, дьжда искы от него», — говорится в «Слове Григория Богослова», и это свидетельствует о земледельческом характере культа

воды. Древний славянин, умилостивляя влагу земную, рассчитывал на то, что на его поля изольётся влага не­бесная. Почитание воды и источников должно было спасти от засухи, вызвать дождь на его нивы.

Такой же производственный характер носил культ леса, культ деревьев. Так сложился земледельческий культ.

С этой земледельческой религией связаны и языческие праздники древней Руси.

Они отражают смену времён года и смену земледель­ческих работ.

За Корочуном, самым коротким днём года, наступают праздники, на которые перешло римское название «ко­ляды» (calendae). Остатки колядовых обрядов (вечеря среди снопов, куч хлебов, ворожба и пожелания урожая, приглашение мороза на кутю) говорят о земледельче­ском характере праздника. Приход весны связан с масле­ницей, с весенними праздниками («веснянками») и весен­ними играми. Они переходят в «зеленый праздник» — Троицу, когда весна встречается с летом. Это одновре­менно праздник расцветания природы, «русалья неделя», «навий день» (который, кстати, отмечается и в другое время, что говорит о наличии нескольких праздников предков, — то ли остаток нескольких видов этого культа, то ли рудимент различных племенных культов мёртвых). Летний поворот солнца — время максимального расцвета природы — связан с днём Купалы. В этот день соверша­лись обряды, долженствующие обеспечить плодородие и урожай, обряды, связанные с культом огня и солнца, с воскресением растительности. В древности на Купалу приносили в жертву девушку, которую топили в реке, затем её заменяла кукла («Купала», «Кострома», «Ярило», «Кострубник»).

Праздник Купалы олицетворял возрождение духа жи­вой, растительной природы, возрождение самой природы, от которой зависело благополучие земледельцев-славян. С праздниками природы связывалась «гремяцкая неделя» день бога солнца и плодородия Ярило («всехсвятское за говенье» христианских времён), день Лады («Фомино вос­кресенье») и др.

Такова была религия древних славян, земледельцев-общинников, корни которой на протяжении столетий не могло выкорчевать христианство и вынуждено было пойти

на уступки язычеству, освящая древних богов и древние праздники.

Нам известны главные боги славян. Это прежде всего Сварог, бог неба, бог огня небесного. «Сын Сварогов еще есть Дажбог», т. е. солнце. Сварожичем был и огонь земной. Сварог — главный и, быть может, древний бог, функции которого с течением времени перешли к специа­лизированным божествам. Источником всего благополу­чия выступает бог солнца Дажбог, он же Хоре и, быть может, и Ярило. Богом молнии и грома был Перун, о ко­тором, как о божестве древних антов и славян, говорит ещё Прокопий. Богом ветра выступает Стрибог, сами ветры назывались «стрибожьими внуками». Волос, ско­тий бог, одновременно покровитель торговли, Симаргл и Мокошь — два божества, сущность которых остаётся неясной, загадочные Переплут, Дый, Троян, — таковы главные божества восточных славян.

Боги стихий, стоявшие как бы за явлениями природы,

свидетельствуют об обоготворении древними русскими

сил природы.

При этом следует подчеркнуть многоплеменной ха­рактер древнерусской языческой религии. Наличие не­скольких наименований для бога солнца говорит о том, что отдельные группы племён каждая по-своему называла бога солнца и, быть может, по-своему поклонялась ему.

Многоплемённое происхождение славянских богов под­тверждается тем, что, например, Хоре несомненно не кто иной, как иранский «Хуршид» (солнце), а Мокошь — жен­ское божество восточнофинского происхождения.

С течением времени, по мере усложнения социальной жизни, боги стихий приобретают социальные функции. Перун становится дружинным богом, Волос — богом-покровителем торговли.

Издревле у славян существовали волхвы, носители на­родных религиозных представлений и таинственных зна­ний, заклинавшие и предсказывавшие, врачевавшие и ис­полнявшие различные религиозные обряды.

Древнерусские волхвы напоминали сибирских шаманов. Могла ли удовлетворять потребностям быстро разви­вающегося классового общества и государства такая ре­лигия, пёстрая, многослойная, отражающая в своих пред­ставлениях и обрядах различные этапы общественного

развития, разностадиальная и разноплемённая, религий, порождённая родовым обществом, первобытно общин­ными отношениями, религия, исполнители обрядов кото­рой не оторвались от рода, общины, семьи?

Конечно, нет.

Всё это заставило Владимира приняться за религиоз­ную реформу.

И на первом её этапе Владимир ограничился перестрой­кой языческой религии. Прежде всего Владимир превра­щает культ Перуна, бога грома и молний, дружинного бога, в культ всей земли русской. Он выносит его кумир из «двора теремного», где ему поклонялись дружинники, превратившие почитание его, бога древних антов, в свои, дружинный культ, а самого Перуна сделавши своим покро­вителем и заступником на небе, и ставит его «на холму вне двора теремного». Тут же воздвигнуты были кумиры «Хърса, Дажьбога, Стрибога, и Симарьгла, и Мокошь»

Так был создан пантеон богов Владимира в Киеве.

Культ Перуна, становящегося богом всей Руси, рас­пространяется и на Новгород и на другие города Руси.

Свой княжеско-дружинный культ, культ Перуна, культ «Рюриковичей», Владимир превращал в религию всей земли Русской и этим самым облёк в религиозную ре­форму превращение власти великого князя Киевского из власти одного из «светлых великих князей», «иже суть под рукою его», в единственную на Руси подлинно госу­дарственную власть, великого князя всей русской земли, земли многоплемённой, обширной, могущественной.

Мы видим, таким образом, как в реформе языческой религии, проведённой Владимиром, отразились изменения, происшедшие в её государственном строе.

Была и вторая сторона языческой религиозной реформы Владимира. Пантеон его богов подчёркивал объединение под властью киевского князя славянских и неславянских племён Руси уже тем, что включал в свой состав боже­ства различных племён, носившие славянские (Дажьбог, Стрибог, Перун), иранские (Хоре, Симаргл) и финские (Мокошь) имена.

Казалось бы, Владимир достиг своей цели. На небе­сах восторжествовала система, установившаяся на земле

Пантеон — храм, посвящённый всем богам.

и с небес благословившая дружинный культ, культ объ­единённой под властью великого князя Киевского полу­варварской-полуфеодальной знати единого Русского госу­дарства.

Но проходит немного времени, всего-навсего не­сколько лет, и на Руси утверждается христианская вера по византийскому обряду.

Чем объяснить такой крутой перелом? Почему Владимир остался неудовлетворённым своей так недавно проведённой религиозной реформой?

Почему понадобилось сделать христианство господ­ствующей религией на Руси?

Есть одна особенность языческой реформы Владимира: она была национальной, русской, национальной, конечно, в том смысле этого слова, в котором понятие «нацио­нальная» может быть применимо по отношению к древней Руси. Она не ставила Русь, хотя бы даже относительно, в какую-либо зависимость от другой страны. Для системы религиозных преобразований, отражающих изменения во внутренней жизни страны, казалось бы, достаточно было трансформировать старую языческую религию. Для укреп- ления международного положения Руси было необходимо более решительное преобразование и включение Руси в религиозную систему одного из центров тогдашнего циви­лизованного мира.

Но в самом ли деле пантеон богов Владимира, его ре­

лигиозная реформа могли удовлетворить требованиям за­

рождающегося и крепнущего классового общества? Нет.

Она всё же была паллиативом, полумерой и только полу­

мерой.

При сохранении языческой религии вообще, а с ней

вместе языческого многобожия, трудно было добиться

распространения культа того пантеона, который создал

Владимир. Оставалось множество языческих богов и

божков, т. е. та самая религиозная пестрота, ликвидиро­

вать которую стремился своей реформой Владимир.

Нужны были решительные меры по искоренению языче­

ства вообще, всех языческих ботов вообще, так как

только таким путём можно было добиться религиозного

единообразия. Следовательно, нужна была новая религия.

Старая языческая религия, отражающая, правда, раз­

личные стадии общественного развития, но порождённая

всё же доклассовым обществом, во веем абсолютно со­храняла пережитки первобытно-общинного равенства и не годилась для освящения классового общества. Всеми своими богами, всеми верованиями и религиозными об­рядами она уходила в род; общину и уж по этому одному не могла удовлетворить запросам оформляю­щегося из варварской знати господствующего класса феодалов.

Нужны были новые представления о мире, мироздании, о морали, этике, праве и т. д., соответствующие измене­ниям, происшедшим в стране. Старая языческая религия не могла их дать, так как все её представления о мире зиждились на идеологии доклассового общества. Языческие кудесники и волхвы, не говоря уже о веду­нах, знахарях, ведьмах, были тесно связаны всё с тем же родом, общиной. Не случайно именно они выступают впоследствии руководителями восстаний смердов, так на­зываемых «восстаний волхвов», так как языческая рели­гия, за которую они боролись с христианством, была сим­волом уходящего в прошлое общинного строя, родового быта, одинаково близкого и им и смердам.

Служители культа должны были сплотиться в мощную организацию и стать верными помощниками феодализирующейся знати, слиться с нею, чего языческие волхвы сделать не могли, ибо в их распоряжении такой органи­зации не было. И с принятием христианства они оказа­лись за бортом истории, так как в распоряжении пра­вославной церкви была мощная организация духовен­ства. Всё это, обусловленное внутренним развитием Руси, со всей очевидностью показало, что реформа язы­ческой религии, проведённая Владимиром, не достигла своей цели. Нужны были новое содержание и новые формы религии.

Успехи же Руси на международной арене и её потреб­ности и претензии, на которые она имела достаточно прав и все основания, с не меньшей силой толкали её по этому же пути. Казалось бы, принятие религии извне, чужой и мало известной народу, могло привести не только к идео­логическому, но и политическому подчинению Руси той державе, религию, которой заимствовала бы Русь. Такая угроза существовала. Но Русь, русский народ оказались, как это мы увидим ниже, настолько сильны, настолько

мощной и многообразной была русская народная куль тура, что византийское православие на русской почве при­обрело особенный характер, было амальгамировано язы­чеством, окрасилось в русские тона, приобрело националь­ный характер.

Недостаточность проведённой реформы языческой рели­гии, необходимость кардинального' решения вопроса о ре­лигиозной оболочке новой идеологии, идеологии склады­вающегося феодального общества и государства — всё это Владимиром было осознано задолго до того, как со­стоялось официальное крещение Руси.

Перед ним встал вопрос: с кем итти, какую религию за­имствовать, сделать господствующей на земле Русской? У кого и как заимствовать ту оболочку, в которую должна была облечься идеология нового общества?

Было несколько путей. Итти с Хазарией, заимствовать иудейскую веру? Но престиж разбитой Святославом Хазарии пал очень низко. Её, собственно говоря, уже не было. Итти с мусульманским Востоком? Но Русь была всё же далека по своей культуре от государств, где гос­подствовал ислам. Гораздо теснее была связь Руси с христианским миром.

Христианство проникало на Русь из Хазарии. Шло оно

и другим путём, с ЗападаД Достаточно указать на посоль­

ства Ольги и Ярополка к Оттону, приём Ярополком по­

слов из Рима, от папы, отметить некоторые особенности

русской православной церкви, сближающие её с западно-

христианской (имена святых Капута, Албана, Олафа, Вой-

теха, Людмилы, мощи Климента в Киеве, праздник Ни­

колы вешнего

Но главным источником христианства была Византия.

Мы уже говорили о христианстве и христианах на Руси до Владимира. (Почему же оно тогда ещё не стало гос­подствующей религией?

Потому что только к концу X в. Русь оказалась в ре­зультате внутреннего своего развития подготовленной к принятию христианства.

И принимает Русь христианство по восточному, визан­тийскому, обряду потому, что обе страны, Русь и Визан­тия, были издавна связаны друг с другом.

Древние торговые, культурные и политические связи сделали своё дело: Русь приняла религию феодальной

Византии «Религия и цивилизация России — византий­ского происхождения». По самой своей форме визан­тийское православие было наиболее приемлемой для Руси религией: его монотеизм (единобожие) был очень усло­вен, почитание многочисленных святых и иконопочитание облегчало замену языческих богов, самая пышность ви­зантийского богослужебного ритуала чрезвычайно импо­нировала вкусам падкой до роскоши княжеско-дружиннои среды Киевской Руси.

Принятие христианства как государственной религии обросло позднее домыслами, легендами и т. д. Появился знаменитый рассказ об «испытании вер», о посольствах Владимира. Дата и место крещения Владимира разными источниками даются по-разному (987, 988, 989 гг., до и после похода на Корсунь, место крещения: Корсунь, Киев, Василев). Известия летописей, «житий Владимира», греческих и арабских источников (Кедрин, Зонара, Яхья-ибн-Сауда, Аль-Мекин) противоречивы и сбивчивы. Ана­лизируя все эти источники, сравнивая их и сопоставляя, мы все же можем выяснить некоторые подробности при­нятия Русью христианства. Оно оказывается связанным с международной обстановкой.

В 986 г. болгары во главе с Самуилом разбили визан­тийского императора Василия II Болгаробойцу. В это же время подавивший восстание Варды Склира византийский полководец Варда Фока объявил себя императором и двинулся из Малой Азии на Константинополь. Василий II и его брат Константин попросили у Владимира помощи Владимир охотно согласился; был заключён договор, по которому русский князь оказывал военную помощь визан­тийским императорам в их борьбе против мятежного Варды Фоки, а за это Византия должна была приобщить Русь к христианству и, кроме того, женой Владимира должна была стать «порфирородная» сестра императоров Анна. Это была большая дипломатическая победа Влади­мира, свидетельство слабости Византии, могущества Руси и успеха русского князя. Получить в жёны «порфирород­ную» византийскую царевну — это большая честь для «могущественного правителя Севера» — Владимира, честь, в которой незадолго до этого было отказано германскому

императору Оттону. Кроме того, Владимир получил ви­зантийский придворный чин стольника.

Русь должна была стать христианской державой

Это обстоятельство имело двоякий характер. С одной стороны, император таким путем (что вообще чрезвычайно характерно для Византии) пытался распространить вместе с религией церковное влияние на Русь, а следовательно (что не разделялось в византийской практике, влияние политическое. С другой же стороны, способствуя превра­щению Руси в христианскую державу, Византия тем са­мым объективно вводила её в ряды цивилизованных хри­стианских государств Европы и укрепляла её междуна­родное положение.

Летом 988 г. шеститысячный русский отряд был уже в Византии и сражался в войсках Василия.

В боях у Хризополя и Абидоса русский отряд совмест­но с византийскими войсками разбил мятежные войска. Отвлекаясь несколько в сторону, отметим, что этот по­стоянно пополняемый русский отряд сражался в Север­ной Сирии у Химса (999 г.), у Эрзерума, в Таронском округе (1000 г.), в Италии при Каннах (1019 г.), в Си­цилии и Апулии (1038—1042 гг.), при Шегфе, у Эрзерума (1031 г.), под Пергри (1033 г.), в Пелагонии (1016 г.) и т д. Всюду сверкал русский меч и всюду покрывалось славой русское оружие.

Вернёмся к вопросу об обстоятельствах крещения Руси. Характерно отметить, что во времена летописца суще­ствовало несколько версий крещения самого Владимира

Во времена летописца одни говорили, что Владимир крестился в Киеве, другие называли местом его крещения Василев; одни полагали, что Владимир принял крещение на Днепре, другие — на Почайне, а «... друзии же инако скажють.. ».

В ряде источников говорится о том, ч о Владимир кре­стился в Корсуне (Херсонесе) после взятия им города. Эта сбивчивость объясняется сознательным стремлением греческого духовенства на Руси в XI в., в руках кото­рого чаще всего находилось летописание, приписать Ви­зантии решающую роль в деле крещения киевского князя

Но анализ и сличение русских, византийских и восточ­ных источников дают возможность сделать вывод, что Владимир крестился на Руси, в Киеве, и сразу же после

Заключения им соглашения с Василием о помощи, же­нитьбе и крещении, т. е. в конце 987 г. Когда Владимир ходил на Корсунь, он был уже христианином.

Но почему Владимир, только что заключивший согла­шение с Василием «о сватовстве и женитьбе», вдруг вне­запно нападает на крымские владения своего шурина?

Нет никакого сомнения в том, что поход Владимира на Корсунь был вызван тем, что Русь, выполнив свои обя­зательства по договору с Василием, ожидала того же от Византии. Последняя же, получив шеститысячный русский отряд, не торопилась осуществить договор: выдавать за­муж за «варвара» «порфирородную» Василий всё же не хотел.

В 988 г. Владимир «к порогам ходи», очевидно, поджи­дая там, в самом опасном месте днепровского пути, по­сольство императора и Анну, но вернулся обратно с го­речью и разочарованием. Из Царьграда никто не приехал. Тогда Владимир решает силой оружия заставить импера­тора выполнить свое обязательство, и весной 989 г. рус­ские ладьи, спустившись по Днепру, пристали к Херсонесу.

Началась осада. Русские насыпали перед стенами го­рода земляной вал («приспу»), для того чтобы по нему ворваться в город. Корсунцы же «крадуше сыпленную перьсть» и относили к себе в город, ссыпая землю «приспы» «посреде града». Осада затягивалась. Но неда­ром ещё со времён Игоря, а быть может, и ранее рус­ское влияние распространилось на Крым.

В осаждённом Херсонесе нашлись люди, которые по­могли Владимиру.

Корсунянин Анастас (вариант — варяг Ждьберн) стре­лой, пущенной в лагерь Владимира, сообщил ему, где пролегает водопровод, снабжающий осаждённый город водой.

Корсунь был взят.

Владимир посылает гонцов к Василию и Константину, угрожая им походом на Царьград, если они не выполнят своего обещания.

Угроза была реальной. Увидеть под стенами Византии русское войско не входило в расчёты императора. Приш­лось выполнять условия договора с Владимиром, сумев­шим мечом добиться восстановления своих попранных прав.

В Корсунь прибыла Анна. Отдав Корсунь Василию «за

вено... царицы деля», Владимир с Анной, Анастасом и

«попы Корсуньски», взяв мощи святых Климента и Фифа,

церковные сосуды, иконы, «ида (идолы. — В. М.) медяны две капищи, и 4 кони медяны», возвращается в Киев. Приходил конец языческим богам. Рассыпался пантеон богов Владимира. Свергнуты были кумиры Перуна в Киеве и Новгороде. Владимир повелел каменных идолов «исещи, а другая (деревянные. — В. М.) огневи предати». «Посемь же Владимир посла по всему граду, глаголя: аще не обрящеться кто заутра на реце, богат ли или убог, или нищь, ли работник, противен мне да будеть».

Новую веру, как мы видим, вводили силой: «Аще кто не обрящется на реце, будет повинен и противен и име­ния лишен будет, а сам казнь да примет».

Городской люд крестили, «заганивая в реку их, аки стада», так что «аще кто и не любовно, но и страхом по­велевавшего крещахуся».

На Руси учреждаются три епископии: Киевская, Новго­родская и Белгородская.

На том месте, где стоял идол Перуна, Владимир строит церковь святого Василия, имя же Василия Владимир по­лучил по крещению

Вслед за тем была воздвигнута каменная церковь Бо­городицы, так называемая Десятинная церковь.

Десятинной церкви он дал «от именья своего и от град своих десятую часть». Отсюда и её название.

Вскоре была заложена церковь Преображения в Василёве.

Киевским епископом стал корсунянин Анастас; новго­родским — Иоанн Корсунянин. Владимир даёт церкви пер­вый церковный устав. Дела по преступлениям против церкви и дела семейного характера были переданы цер­ковному суду. Ряд категорий населения, так называемые «церковные люди» (духовенство, служители при церквах, лекари и т. д.) были изъяты из ведения княжеского суда и переданы церкви.

Так было создано вслед за церковной организацией церковное законодательство, появились «церковные люди», установлены были доходы церкви. Церковь сли­валась с государством, верой и правдой служила князю.

Так христианство по восточному, греческому обряду стало господствующей религией на Руси.

Какое же значение имело принятие Русью христианства?

Владимир, обращая русский народ в христианскую веру, ставил своей задачей укрепить на Руси идеологию, соответствующую прогрессивному развитию древнерус­ского общества, идущего по пути феодализма. Этого он добился. Добился того, чего не могла достичь любая ре­форма старой языческой религии. Крещение ускорило консолидацию феодальных порядков на Руси.

Церковь боролась с пережитками родового строя до-моногамной семьёй, левиратом, патриархальным браком, многоженством, когда многие «без стыда и без страху две жены имеють», наличием наряду с «водимыми», за­конными жёнами наложниц («аще две жены кто водит»), умыканьем («аще кто умчит девку»), с кровной местью. Церковь боролась с рабством. Она осуждала тех, кто продаёт рабов в «поганыя», спекулирует рабами и т. п.

Таким образом, церковь способствовала укреплению но­вых, более прогрессивных феодальных отношений.

Принятие христианства имело огромное значение в раз­витии русской материальной и духовной культуры^ о чём речь будет ниже.

Нам кажется необходимым поставить другой вопрос: какой характер носило христианство на Руси времён Вла-димира?

Гимном радости, необычайной жизнерадостностью и оптимизмом звучат воспоминания о Владимире.

Прославляя «похвалами великая и дивная сотворив­шего нашего учителя и наставника, великого кагана нашея земли, Владимира», митрополит Илларион, современ­ник Ярослава Мудрого, восклицает: «Кого бо тако бог любит, яко же ны возлюбил есть? Кого тако почел есть, яко же ны прославил есть и вознесл? Никого же».

Ему, Владимиру, великому кагану, поют славу русские люди, ему, который «колико добра сотвори Руссьтей зем­ли, крестив ю». «Сего бо память держат русьтии люди, поминающе святое крещение». Его, Владимира, чтут и к нему обращают свои взоры «новые людье» — христиане.

Идущие от времён Владимира представления о мире, о боге, о христианстве, о людях, о Руси, отразившиеся в древнейших источниках (летописи, «Житиях Владимира», «Памяти о Похвале», «Слове о законе и благодати»,

«Толковой Палее»), чужды монашеского аскетизма и от­рицания мира, сует «мирской» жизни, земных страстей.

Всё это является полной противоположностью тому, что характеризовало собой византийскую церковь, про­никнутую мрачным духом монашества, аскетизмом, уны­нием, запретами, строгими требованиями лишений и по­стов. На Руси же монашества ещё не было. Оно возник­ло только при Ярославе. Монахи не играли никакой роли в крещении Руси. Не были монахами и русские епископы. Они все были представителями церкви, а не монастыря, белого, а н.е чёрного духовенства. Русские князья и бояре были чужды монашества, не принимали предсмертного по­стрига ц были убеждены в том — и в этом их укрепляла древнерусская книжность, — что стать святым нужно и возможно, не уходя от мира, а оставаясь в нём.

«Новые людье» — русские были уверены в том, что, крестившись, они уже получили «спасение», и в этом одна из причин религиозного оптимизма древней Руси. Рели­гиозный оптимизм предполагал, что путь к «спасению» не в покаянии, не в постах и лишениях, а в самом крещении, причём главной «заповедью» является милостыня, кото­рой приписывается «спасающая» сила, едва ли не боль­шая, чем всякого рода «таинства». Поэтому древнерус­ское христианство проникнуто необычайной жизнерадост­ностью, а его практика сводилась к милостыне для бед­ных и к участию в пирах, проникнутых чувством радости и любви, примиряющих «радость веры» «новых людей» — христиан, крещением добившихся «спасения», с «радостью жизни», характерной для варварского общества, где, правда, уже начинают зарождаться тяжёлые формы гос­подства и подчинения, а с ними вместе эксплоатация и гнёт, но где всё же сохраняются следы первобытно-об­щинного равенства, патриархальных взаимоотношений между «лучшими мужами» и «простой чадью», «сельским людьем», где сохраняются ещё пережитки былой незави­симости общинника, того варварского общества, которое овеяно славой бесчисленных войн и побед, сделавших Русь «ведомой и слышимой.. всеми концы земля».

В этой связи несколько слов о пирах и милостыне. Пиры — явление, уходящее в языческую древность. Они восходят к религиозным обрядам седой старины, когда устраивали пиры в честь мёртвых (моления в банях «навьям» и трапезы Роду и Рожаницам). Постепенно, с вы­делением господствующей богатой знати, эта последняя устраивает пиры всем своим сородичам, потомкам одних и тех же свято почитавшихся предков. Всё это подчёрки­вает благотворительность богатых, их влияние и значение

Эти пиры отнюдь не для избранных. Нет, они устраи­ваются для всех, званых и незваных, как символ щед­рости и влияния. Пир одновременно и жертва, и моление, и милостыня.

В этой своей сущности древнерусские языческие пиры и были освящены христианской церковью. И любовь «ла­скового» Владимира к пирам проистекала не от того, что «Руси есть веселие пити», или, вернее, не только от этого, что было пережитком старинных обычаев, а прежде всего была обусловлена политической жизнью новообращённой Руси.

Пиры Владимира были местом встреч былинных бога­тырей, где они вспоминали о своих подвигах и откуда они направлялись их совершать; местом встреч летописных «старцев градских», «старейшин», т. е. «земской» знати, с боярами и градинами, т. е. княжой дружиной, княжими мужами; местом встреч, где выковывалась основа их тес­ного слияния и взаимопоглощения. Но они же, эти пиры «ласкового» князя Владимира, преследуют и другую цель В такой форме Владимир выполнял главную заповедь своего оптимистического христианства, а именно — «тво­рил» милостыню. Вот поэтому-то, «варя 300 провар меду» и собирая бояр, посадников и старейшин, он не забывает «люди многие» и «раздан убогым 300 гривен». Вот по­чему он «повеле всякому нищему и убогому приходити на двор княжь, и взимати всяку потребу, питье и яденье, и от скотьниць кунами», пристроил около княжеского двора столы, на которых лежали хлеб, мясо, рыба, овощи, стояли в кадках мёд и квас, велел развозить по городу для больных, немощных и нищих всякие продукты и раздавать их «на потребу». Всю неделю была открыта княжеская гридница, где пили и ели бояре и гридьба, сотские и десятские и всякие «нарочитые мужи».

Так понимал свою обязанность по отношению к новой религии Владимир, и это продолжало традиции языческих пиров и способствовало росту его популярности, укрепле­нию его авторитета. «Ласковый» князь Владимир русских

летописей, «щедрый конунг Вальдамар» скандинавский саг, совершая милостыню, по-своему служил своему хри­стианскому богу. И заменивший на княжеских пирах волхва и скомороха священник вынужден был санкциони­ровать полуязыческий-полухристианский обряд, так как он не расходился с христианской догмой.

Даже нерасположенный к Владимиру Титмар Мерзе-бургский отмечает, что Владимир «очистил себя от пятна прошедшего раздачею щедрой милостыни», выкупал плен-ных и кормил их.

Влияние Владимира росло. Он, «равноапостольный», насадивший на Руси христианство, просвещение, «книж­ность», был одновременно князем-«милостником», «ласко­вым» князем, широко раздававшим милостыню и пировав­шим не только со своей дружиной, но и с «люди многы». И таким вошёл он в русский народный эпос и в древней­шие произведения русской книжности. Что делает былин­ный князь Владимир? Пирует, гуляет в стольном граде своём Киеве. Рекой льётся вино, звучат речи, поют за­стольные песни, рокочут струны под пальцами баяна, «со­ловья старого времени», «Велесова внука». Поют гусли о «делах давно минувших дней», и первые историки-гус­ляры слагают свой сказ о богатырских делах русских ви­тязей, о «старых» князьях. Тут — гридьба и бояре, старцы градские и нарочитая чадь. Все они — «нэвии людье христианьстии». А с ними рядом — сменивший волхва свя­щенник. И это не разгул, не пьянство, не разврат—хри­стианская церковь борется с такими пирами; это мило­стыня и жертва, обряд и политическое собрание од­новременно. Таковы пиры «великого кагана» земли рус­ской, Владимира, «равноапостольного» и «ласкового» Владимира Красное Солнышко. Чем же объяснить этот ре­лигиозный оптимизм, жизнерадостный, «мирской», реали­стический характер древнерусского христианства времён Владимира? Чем объяснить, что, заимствовав у Византии религию, Русь не перенесла в свою идеологию ни аске­тизм, ни монашество, ни все эти запреты, лишения, посты, мрачность и уход от мира?

Причина религиозного оптимизма лежит в самой Руси. Русь с невероятной силой рвалась вперёд, и ничто и ни­кто не мог остановить её победного марша. Сознание гордости за свою страну, за её дела пронизывает древне-

русскую литературу. Русь быстро шла вперёд по пути прогресса. Она была богата и сильна. Её общественная, культурная и государственная жизнь быстро развивалась. Русь буквально во всём шла от успеха к успеху, от победы к победе. Она была полна сил. И в то же самое время она ещё сохраняла лучшие черты эпохи военной демократии. Тяжкий феодальный гнёт ляжет на плечи на­родных масс только спустя некоторое время. Основная масса «людья» земли Русской ещё свободна, ещё не успе­ла превратиться в закупов и холопов, рядовичей и изгоев, в разного рода челядь княжеского, монастырского и боярского хозяйства. Они — подданные, а не рабы, они — «вой», а не вооружённые холопы, они — совладельцы об­щинных земель и угодий, а не безземельные рабы, они — свободные, а не «челядь невольная», они — истцы и от­ветчики перед судом, а не бесправная масса крепостных. Поэтому в памяти народа образ Владимира приобретает черты скорее вождя дружины патриархальных времён, чем крепостника-князя. Русь сознаёт эту свою силу, эти свои качества и вливает в заимствованную извне религию све­жую, бодрую, жизнерадостную струю, приспосабливает ее к своим русским условиям, руссифицирует византийское христианство, наделяет его чисто русскими чертами.

Владимир «повеле рубити церкви и поставляти по ме­стам, идеже стояху кумиры», и «куда же древле погании жряху бесом на горах, туда же ныне церкви стоят злато-верхия». Всё это так, но Перун превратился в святого Илью, а его «гремяцкая неделя» — в «святую неделю», Волос стал святым Власием, покровителем скота, Лада стала Параскевой Пятницей и день её праздника закре­пился за пятницей. Праздник Ярилы стал «всехсвятским заговеньем». Освящены были Купала и Троица, масленица и «навий день», ставший «родительской неделей», свя точные гаданья, свадебные и погребальные обряды и т. д. и т. п.

Даже не касаясь невероятно живучих остатков языче­ства, мы должны, исходя из приведённых выше примеров, сделать вывод о своеобразном «обрусении» на русской почве византийского христианства, происходившем в форме его объязычивания и установления религиозного синкретизма, что свидетельствует об огромной внутрен­ней силе Руси, её неисчерпаемой способности! к погло­щению и приспосабливанию к своим условиям и особен-

ностям всего иноземного, способности к ассимиляции, при которой своё, русское, правда, трансформируясь, остаётся, а чужое поглощается своим, национальным. -

Отчасти всё указанное объясняется и тем, что визан­тийская церковь была более терпимой, чем западная, ка­толическая. Принятием именно византийского, а не за­падного христианства Русь выиграла, так как греческая церковь оставила в качестве языка богослужений и пись­менности древне-церковно-славянский язык, близкий рус­скому народному языку, а не ввела непонятный массам греческий, как это сделал католицизм, закрепив за мёрт­вым латинским языком его значение языка церкви, науки и письменности. Поэтому на Руси не было такого разрыва между языком церкви и книги и языком народа, как в Западной Европе, в странах католического средневе­ковья.

Она допустила объязычивание, т. е. обрусение христиан­ства, сделав этим самым христианскую религию доступ­ной, понятной и приемлемой населению древней Руси.

Всё это превратило русскую христианскую церковь в на­циональное учреждение. Она стала орудием русской на­циональной политики. Поэтому-то принятие христианства Русью, несмотря на неоднократные попытки Византии, не привело к политическому подчинению Руси. Наоборот, русская церковь вскоре добилась известной самостоятель­ности от византийского патриарха.

И во всём этом мы усматриваем особый характер хри­стианства на Руси, его прогрессивное значение, его осо­бенности, обусловленные древнерусской жизнью.

Вот почему греческие священники, жившие и действо­вавшие на Руси, не могли простить Владимиру его свое­образных представлений о христианстве, и этим-То' объяс­няется странное на первый взгляд умолчание летописи о деятельности Владимира после крещения.

Зато народ правильно оценил дела своего «ласкового» князя и в былинах и сказаниях пронёс его память через века.

Говоря о крещении Руси, нужно одновременно учиты­вать и вторую его сторону — укрепление феодальных от­ношений и княжеской власти. Церковь сама становилась крупным феодалом. Она обладала землями, на которых сидели и работали на пользу церкви всевозможного рода

«церковные люди" (прощенники, задушные люди и дру­гие «Церковного устава» Владимира). В её пользу Вла­димир дал «десятину по всей Русской земли в всех гра­дах» с княжих доходов, с суда и торга. Церковь доби­вается иммунитета, и княжеские «мужи» не «вступаются» «ни в люди церковные, ни в люди их».

Феодальная церковь освящала феодальные порядки, так как «церковь являлась наивысшим обобщением и санк­цией существующего феодального строя».

Церковь проповедывала извечность деления на господ и рабов и требовала подчинения последних первым. «Рабы да повинуются господину своему», — проповедывалось в церкви. Церковь требовала смирения, обещая за кротость блаженство рая, а за строптивость угрожая му­ками ада. Проповедью, что у бедного отнимется, а бога­тому придается, она подчёркивала извечное деление на богатых и бедных, и эта проповедь, распространяемая с амвонов пышных, поражавших своим великолепием умы русской «простой чади» православных церквей, достигала определённых результатов. Она укрепляла авторитет древ­нерусских «господ» в глазах их «рабов», авторитет бога­тых в глазах бедных.

Церковь укрепляла власть князя и его авторитет. «Вся­кая душа властям предержащим пусть повинуется, — ибо нет власти аще не от бога», — заявляла церковь.

Князь — помазанник божий, наместник бога на земле. Его власть имеет божественный характер. На князе — «всемилостивое око благого бога».

Обращаясь к памяти Владимира, митрополит Илларион говорил: «Сын твой Георгий... его же сотвори господь наместника по тебе твоему владычеству».

Светская и духовная власть переплетаются. Тот же митрополит Илларион заявляет о Владимире: «понеже бо благоверие его с властью сопряжено».

Компетенция князя необычайно расширялась. Его дела благословляются самим богом. «Ты поставлен еси, — го­ворят епископы Владимиру, — от бога на казнь злым, а добрым на милование». Естественно, что христианская религия на Руси распространяется прежде всего среди общественной верхушки. Её колыбелью были княжеский

двор и терем, княжеские хоромы и гридницы. И первыми христианами были не «сельские люди» по весям и не «простая чадь» по градам, а прежде всего княжие «мужи» всех рангов и «старейшины градские», «нарочи­тая чадь».

Христианская мораль сливается с моралью феодализирующейся дружины.

Воинство «о Христе» сливается с воинством дружинно-феодальным, и из теремных дворов, из княжеских се­ней христианство лишь с течением времени перейдёт в народ и завоюет его для церкви.

А пока что, первое время, христианство укрепляется не среди народа (народ долго оставался, даже будучи формально крещёным, по сути дела язычником, что от­нюдь не умаляет достоинств русского народа), а среди господствующей верхушки, всё теснее и теснее сплачи­вающейся вокруг князя.

Так Владимир при помощи церкви укрепил свою власть и «сочетал теократический деспотизм порфирородных с военным счастьем северного завоевателя и стал одновре­менно государем своих подданных на земле и их покро­вителем и заступником на небе» (К- Маркс).

Христианство распространялось прежде всего среди господствующей верхушки Народные массы и в градах и, ещё в большей степени; в весях дояго ещё придержи­вались язычества.

На Руси установился религиозный синкретизм. Процесс христианизации растянулся на десятилетия, даже на сто­летия.

Народная масса долго ещё предпочитала Дажьбога и Хорса христианским святым, а волхва священникам. Ещё во времена митрополита Иллариона его христианская паст­ва была лишь «малым стадом».

Многочисленные проповеди и обличения XI—XII вв. и даже более поздних времён пестрят упоминаниями о том, как новообращённые христиане молятся в священных рощах, во ржи, у священных деревьев, источников, рек и кладезей, поклоняются огню-сварожичю, чтут Рода и Рожаниц, вил и русалок, справляют «навий день», чтут Хорса и Дажьбога, Стрибога и Волоса, поют, пляшут и играют в дни своих древних языческих праздников, коля-

дуют и гадают, приносят жертвы и умыкают невест на игрищах.

Во времена Владимира только среднее Приднепровье было очагом христианства, да и то наши источники свя­зывают укрепление христианства с именем Ярослава. Принятие христианства укрепило международное положение Руси. Трижды Владимир принимал послов римско- го папы (989, 991, 1000 гг.), дважды посылал своих по- слов в Рим (994, 1001 гг.). В Киев приходили посланцы чешского и венгерского королей, и Владимир, «живя с князи околними миромь, с Болеславом Лядским, и с Сте­фаном Угрьскимь, и с Андрехом Чешьскымь...».

Дипломатические сношения установили связи Руси со Швецией и Норвегией, Польшей и Венгрией, Чехией, Византией, римским папой и германским императором.

Интересно отметить то обстоятельство, что папа Силь­вестр II, направивший в 1000 г. своё посольство на Русь, был учителем Отгона III, родного племянника Анны, жены Владимира (его мать была сестрой Анны). Сын Владимира Святополк был женат на дочери польского короля Болеслава. Сам Владимир через своих жён был связан с Чехией, Болгарией и Византией, Болеслав Поль­ский сватался за дочь Владимира Предславу. Устанавли­вались брачные связи между киевской княжеской дина­стией и правителями различных европейских государств, ставшие залогом дипломатических сношений, торговых и культурных связей и влияний.

Эти связи, прочно включавшие Русь в семью пере­довых и могущественных христианских государств Евро­пы, сами были следствием принятия христианства.

Политические связи не могли бы быть скреплены брач­ными союзами, если бы киевские князья и княжны были язычниками.

Всё сказанное становится тем более понятным, если мы учтём, что только в середине XI в. происходит окон­чательный разрыв между двумя церквами — восточной и западной.

Этим мы заканчиваем вопрос о принятии христианства и о значении крещения Руси.

В общественной жизни Руси происходят большие сдвиги.

Владимир попрежнему окружён дружиной. С ней он «думая о строи земденем, и о ратех. и о уставе земленем». Он любит и ценит дружину. Когда дружинники За­роптали, жалуясь на то, что они едят деревянными, а не серебряными ложками, Владимир «повеле исковати лжице сребрены, ясти дружине, рек сице: яко сребром и златом не имам налести дружины, а дружиною налезу сребро и злато, якоже дед мой и отец доискася дружиною злата и сребра».

Но дружина меняет свой характер. Она пополняется за счёт «нарочитой чади» «старцев», и «старейшин град­ских» и всё больше и больше смыкается с ними, оседая на землю в своих «огнищах», хоромах, в городах и весях. Всё большее и большее значение приобретает княже­ская администрация. Выросшие из родового строя органы власти окняжаются и превращаются в орудие княжеского управления. Тысяцкие, сотские, десятские превращаются в княжих «мужей», тогда как раньше они возглавляли древнеславянскую городскую десятичную войсковую орга­низацию. Теперь они становятся агентами княжеской администрации, и их активное участие в пирах Влади­мира, носивших, как мы уже видели, политический харак­тер и преследовавших определённую цель, свидетель­ствует о новых целях, которые перед ними поставило историческое развитие Киевской державы. Они умиротво­ряют всякую «встань», помогают данщикам и вирникам собирать дани и виры, следят за торгом, выполняют раз­личные судебные и административные функции. Тысяцкие же всё более и более закрепляют за собой военные функ­ции. '

Княжеская администрация отодвигает на задний план

(сколок племенных собраний — вечевые сходы.

Русь объединена под властью одной династии, члены

(которой сидят, окружённые «отней» дружиной, по её об-

ластям. Киевская держава сформировалась. Но сыновья

Владимира стремятся выйти №3 подчинения отца и не для

того, чтобы сформировать свои уделы-княжества, а для

того, чтобы «принять» всю власть над русской землёй.

Их неповиновение — не результат тенденции к феодаль-

ному раздроблению земли, а к тому же «одиначеству»,

которое характеризовало собой стремления «прадеды и

деды».

В этой связи и следует рассматривать столкновения Владимира со Святополком и Ярославом.

Ё первом случае, правда, дело осложняется стремле­нием польского короля Болеслава к интервенции. Святополк, пасынок Владимира, был женат на дочери польского короля Болеслава Храброго.

Это было время быстрого роста- могущества Польши, стремившейся отбить присоединённые Владимиром рус­ские «Червенские грады». И в планах Болеслава в этом отношении женитьба 'Святополка на его дочери играла немаловажную роль. Вместе с дочерью польского короля приехал на Русь Колобрежский католический епископ Рейнберн, родом немец. Действуя через них, Болеславу удалось втянуть в свои сети Святополка. Сидевший в Гурове, вдали от Киева, Святополк, естественно, имел основания быть недовольным и ожидать лучшего.

Рейнберн умело использовал недовольство Святополка, очевидно, знавшего, что Владимир приблизил к себе Бо­риса, готовя его в свои преемники, и натравливая па­сынка на отчима.

Владимир узнал о заговоре Болеслава — Рейнберна — Святополка, и, по свидетельству Титмара Мерзебургского, Святополк, его жена и Рейнберн были арестованы и за­ключены в темницу. Рейнберн вскоре умер в заключении, а Святополк с женой были переведены под надзор Вла­димира в Вышгород.

Все эти события произошли незадолго до 1013 г.

Узнав о провале своих планов на Руси, Болеслав за­ключает договор с германским императором и в 1013 г. со вспомогательным войском из немцев и печенегов идёт походом на Русь, пытаясь отомстить Владимиру за расправу со Святополком и своей дочерью и, попутно, захва­тить «Червенские грады» и русские земли в Прикарпатье.

Поход был неудачен. Болеславу, правда, удалось втор­гнуться в западнорусские земли, но вскоре печенеги отка­зались ему повиноваться. Болеслав приказал их перебить, но всё же вынужден был вернуться обратно.

Интервенция «ляхов» на этот раз сорвалась.

Иной характер носило выступление Ярослава. В бога­том, многолюдном Новгороде, втором после Киева городе Руси, давно уже зрели тенденции, ведущие к установле­нию известной независимости от Киева.

И, опираясь на многочисленную варяжскую наёмную вольницу («варязи бяху мнози у Ярослава...»), резиденцией которой в Новгороде был Поромонь двор, вольницу, судя по летописи и саге об Олафе Тригвассоне, жадную, буйную, своевольную, которая «насилье творяху новгород­цем и женам их...», в 1014 г. Ярослав отказывается от

уплаты ежегодной дани Киеву.

В ответ Владимир приказал готовить дороги и строить мосты, готовясь к походу на Новгород. Узнав о намере­ниях отца, Ярослав «послав за море, приведе Варягы» Но поход не состоялся: Владимир заболел.

Есть основания думать, что Владимир готовил своим преемником Бориса. Борис жил при нём в Киеве, вызван­ный туда из Ростова.

Отец передал ему свою дружину, с которой тот и по­шёл на юг «боронить землю Русскуку от печенегов

Но обстоятельства сложились не так, как думал Вла­димир. Владимир уже лежал на смертном одре, а Борис в это время только возвращался из похода в степь, «не обретя печенег», и ехал к Киеву.

15_ июля 1015г. Владимира не стало. Закатилось «Красноё Солнышко» земли Русской". Первый русский князь-христианин был погребён по старому языческому обряду Его вынесли через пролом в стене («межю двема клет ми») хоромов его княжеского дворца в Берестовом «и възложьше на сани». Прах Владимира поставили в Десятинной церкви, «юже бе създал сам». Царило смяте­ние. Смерть Владимира первое время «потаиша», «бе бо Святополк Киеве», но когда прах князя был перевезён в Десятинную церковь, собралась огромная толпа киевлян

«Людье без числа снидошася и плакашася по нем, бояры аки заступника их земли, убозии акы заступника и кормителя».

И в «корсте мороморяной», в Десятинной церкви, был погребён «новый Константин», креститель Руси, князь Владимир.

«Готическая» Русь стояла в зените своей славы и могу­щества.