II.

Вполне понятно, что у такого поэта, каким был Плетнев, любовь носит чистый,

целомудренный характер. В стихотворении «Пир» (1822 г.) он с сожалением говорит

о девушке, сдающейся на голос искушения. На балу, «шепот изредка скрывая, вдали

сидит чета младая». Страстные звуки музыки, прикосновение жарких рук —все «раз-

жигает» чувства.

В ее глазах любви приметы

Страсть беспокойная прочла,

И сокровенные ответы

Рука нескромная дала,

И робкий стыд в лице прекрасной

Сменен улыбкой сладострастной.

И вот «отравлены младые дни» ее.

И слышимы в ночной тиши

Лишь вздохи, жалобы души.

Ни пылких клятв, ни страстных признаний не хочет поэт от любимой им девуш-

ки, он предпочитает догадываться; затаив дыхание, подслушать сердца первый звук.

Всего слаще «невольные признания» во сне.

Быть может, сердце скажет ей:

«Весна твоих летящих дней

Цветет счастливою любовью!» — И я, склоняясь к изголовью,

В безмолвной радости моей

Услышу в веющем дыханье,

Еще не встретив милый взор,

Ее невольное признанье,

Любви неспящей разговор».

(«Ожиданье»).

Стихотворений, проникнутых такой тихой, «безмолвной радостью», как это у Плет-

нева не много; большинство подернуто меланхолией, тоже тихой и безмолвной.

Мы все обречены

Однажды в жизнь узнать красу весны,

Расцвесть на миг, и после до могилы

Влачить свой век томительно-унылый.

(«Климене», 1822).

Как странник, сбившийся с пути,

И устрашен безвестной далью.

Глядит назад с немой печалью,

Не смея далее итти;

Так я, переступив уныло

3а половину дней моих,

Смотрю и думаю, что в них

Моей душе не изменило?

(«Разуверенье», 1822).

И ранняя смерть может казаться благом, а не злом, и не потому, что согласно с

Жуковским чистая душа перейдет в лучший мир, а потому, что здесь на земле жизнь

ее не успела омрачиться.

Я был свидетелем печального обряда.

Я видел красоту, увядшую в весне:

Подруги томные, предавшись в тишине

Заботе горестной последнего наряда,

Ей приготовили румяные цветы

И возложили их трепещущей рукою

На тихое чело отцветшей красоты,

И облекли ее лилейной пеленою.

И в очередь свою, с унынием очей,

Подруга каждая приближилася к ней:

Последний знак любви, последнее лобзанье

Ей отдали они при воплях и рыданье.

Но поэт смотрел на гроб «без жалости и слез»; он даже тайно чувствовал стран-

ную отраду: «дева прелести» успела взять от жизни ее первоначальное очарование и

умерла, не изведавши ее горечи и мук.

...Не испытала ты болезненной разлуки

С неверною красой и радостью своей:

И, неизменная в живом воспоминанье,

Ты будешь для души как сладкое мечтанье.

(«Умершая красавица», 1823).

Но и молодость не застрахована от печали...

Как часто дева, расцветая,

Уж видит тягостные сны,

И блекнет красота младая,

Не пережив своей весны.

(«Юность», 1824).

У Пушкина есть стихотворение, которое по своему тону и настроению удиви-

тельно подходит к лирике Плетнева: «Увы, зачем она блистает».

Увы, зачем она блистает

Минутной, нежной красотой.

Она приметно увядает

Во цвете юности живой.

Увянет! Жизнью молодою

Не долго насладиться ей,

Не долго радовать собою

Счастливый круг семьи своей. etc.

С этой элегией Пушкина однозвучны многие у Плетнева, но Пушкин, «скрыв

свое уныние», «спешит» в данном случае

Наслушаться речей веселых

И наглядеться на нее...

Смотрю на все ее движенья,

Внимаю каждый звук речей...

Это горькая услада, но все же услада! А у Плетнева нет такой остроты: печальные

предчувствия убивают для него возможность услаждаться настоящим. Он говорит

«веселой красавице»:

Мое предчувствие рисует

Близ каждой радости печаль:

Душа моя полна участья.

Меня тревожит жизни даль:

Я твоего боюся счастья:

Чем лучше утро настает,

Тем реже солнце днем сияет.

И цвет скорее опадает,

Чем он прекраснее цветет.

(1824 г.)

Невольно вспомнишь лермонтовскую знаменитую элегию «Мне грустно пото-

му, что я тебя люблю», но у Лермонтова сила и страсть, у Плетнева задумчивость и

нежность. Лермонтов бичует мимоходом «мненье света»: «не пощадит коварное гоне-

нье». Плетневу этот мотив о коварстве света вообще чужд. Разночинец по происхож-

дению, он дорожил изысканным светским обществом и не замечал его недостатков,

но крайней мере, в стихах.