V.

Культ дружбы, столь характерный для двух поколений русских поэтов: поко-

ления Жуковского и Пушкинской плеяды, —нашел в лице Плетнева самое крайнее

свое выражение... Его многолетняя дружба с Гротом любопытна и психологически, и

с общественно-бытовой стороны. Переписывались они, как самые нежные влюблен-

ные, как молодожены, чуть не каждый день, считали долгом давать отчет друг другу

о каждом своем шаге, сообщая о каждой обыденной мелочи проведенного дня... Но в

переписке этой гораздо более обнаруживается различие их натур, чем сходство... Они

постоянно спорят и противоречат друг другу.

Кроме дружбы, остались и еще другие утешения. Прежде всего наслаждение поэ-

зией по словам великого поэта:

Порой опять гармонией упьюсь,

Над вымыслом словами обольюсь — к Плетневу это применимо буквально: он пишет о поэме «Рустем и Зораб» в перево-

де Жуковского :«Я прочитал ее вчера один —и какими сладкими плакал слезами!»

Другой раз он пишет о повестях и сказках для детей Зонтаг: «Между ними есть одна,

которой совершенством я был поражен. Читая ее в корректуре, я заливался слезами:

так она сильно на меня подействовала» 4.

«Поэзия —значительнейшее... благороднейшее из искусств» заявлял Плетнев

(Пер. II, 487—). Он принимал чуть ли не за личную обиду малейший признак неува-

жения или даже хотя бы даже равнодушия к любимым им поэтам: Пушкину, Бора-

тынскому, особенно Жуковскому.

Он был очень любим студентами, как профессор и ректор университета, за свою

приветливость и участливость к ним; в происходивших иногда их столкновениях с

профессорами брал большею частью сторону студентов, выясняя их правоту.

Но он не мог простить им равнодушия к красотам поэзии Жуковского.

Однажды ему вздумалось прочесть студентам на лекции «Ундину», и он очень

был огорчен, что не заметил на лицах слушателей сочувственного внимания: «слуша-

ют, как лошади» отзывался он с досадой.

Плетнев был слегка влюблен в свою ученицу, в. кн. Ольгу Николаевну. Он с види-

мым удовольствием приводит слова о ней Мятлева, который, увидав ее на одном кон-

церте в голубом платье, сказал Плетневу: «завернулась в кусочек неба, да и смотрит

оттуда, как ангел». Но ни человеку, ни ангелу не мог Плетнев простить хулы на его

божество —Жуковского. Когда великой княжне вздумалось сказать что-то неблаго-

склонное о Жуковском, Плетнев сказал ей: «люди, как мы, здесь находящиеся, родятся

всякий день, а Жуковские раз в столетие. Кто не ценит Жуковского, тот более теряет,

нежели он, —подобно тому, как кто, смотря на звезду, будет говорить: это грязь, — так звезда ничего не утратит, а говорящий затмит себя». За эти слова великая княжна

несколько надулась на своего преподавателя.

Когда появилась известная статья Белинского о Боратынском, где этому поэту,

по поводу стихотворений «Приметы», «Последний поэт» предъявлялось обвинение во

вражде к науке, Плетнев нашел тут «кривой толк» и о Боратынском, и о поэзии вооб-

ще. Масло в огонь подлило замечание Грота по поводу этой статьи. Грот писал: «не

знаю, почему несправедливо замечание Белинского, что Боратынский в новых стихах

своих восстает против науки, и какое оправдание придумываете вы, его защитники».

Эти строчки вызвали горячую отповедь со стороны Плетнева: «Боратынский, изобра-

жая поэтически прелесть веры человека в тайные внушения чистой природы и холод-

ность к ней сердца при торжестве слепого мудрования, нисколько не восстает против

науки, —и стыдно тебе, что самые поэтические излияния не разогревают сердца тво-

его, как-будто бы и ты был то же, что лжесвидетель Белинский, который придирается

к словам, а не к сущности поэзии. Если бы я сказал, что предвещание сердца святее

опытов и указаний ума, это не значило бы, что я защищаю невежество, а только выра-

жало бы прекрасное моментальное настроение души —и вооружаться против него со

всеми придирками критика-квартального значит не понимать сущности и жизни поэ-

зии. Поэт даже может быть полон противоречия, потому что он управляется впечатле-

ниями, которые подобно природе, их созидающей, изменяются ежеминутно. Только не

рожденный поэтом выдумывает и сочиняет философию для поэзии» 1. «Славно —пи-

сал после этого Грот Плетневу —ты меня отделал за Боратынского. Но я рад, что дал

тебе случай набросать несколько идей сильно тобою чувствуемых». Перед этим Грот не

раз жаловался Плетневу, что тот пишет к нему вяло и бесцветно, и Плетнев сознавался,

что слог его страдает «всегдашней... неопределенностью в выражениях». И опять не-

вольно припоминается мнение Гоголя, что иных людей надо хорошенько рассердить,

чтобы вызвать в них живые движения души. Плетнев и сам порой жалел, что ему не на

что сердиться, «хоть и желал бы этого» (Переп. II, 42).

Своим увлечением поэзией Жуковского и Пушкина и своим литературным вку-

сом Плетнев гордился.

«Поверь, —писал он Гроту, —что в моем энтузиазме к Пушкину и Жуковскому

нет пристрастия, а одна штудировка их, которая раскрыла передо мной все стороны

их изумительных совершенств. Я уверен, что ты их пьесы едва по содержанию пом-

нишь, а я знаю до малейшего оттенка всякий в них эпитет или другое что. Им-то я

обязан, могу смело сказать, редким чутьем замечать в чужих и своих стихотворениях

все тонкости красот и слабых мест, все уклонения от надлежащей потребности стиха

и все приближения к его достоинству. Изучение их образует не только ум, но самый

слух. Для меня, как для меломана, все важно в стихе, и кто этого не понимает или кто

считает это лишним, тот по мне не совсем поэт. Вот отчего часто сержусь я на Растоп-

чину и других в юном поколении».

«...Я не умею быть снисходительным там, где вижу ложные понятия или неува-

жение святой истины» (Переп. I, 276).