IV.

Другого рода были взаимные отношения с Пушкиным. Злесь приходится ско-

рее говорить о контрасте, чем о сходстве натур... «Страстность величайшего нашего

поэта», —как указывал гр. Соллогуб, —чужда была натуре Плетнева. И Плетнев гово-

рил о своих «страстях», но что это за страсти!? «О, страсти, восклицает он. —Если бы

не они, как бы можно быть счастливым. Под именем страстей я здесь разумею: спех,

боязнь, что не успеешь всего сделать, желание сделать как можно больше» (Переп.

II, 522). И Плетнев говорил о своих «пороках», но что это за пороки?! «Дух праздности

и уныния —вот два величайшие врага человека, —писал он Я. Гроту. —Друг мой! С

этой стороны нападай на меня. Это незащищенная сторона моей жизни». «Я не люб-

лю цинизму ни в чем»,—заявлял он в другом письме (Переп. I. 526).

«Дух целомудрия, смиренномудрия, терпения», о ниспослании чего просит мо-

литва Ефрема Сирина и чего так недоставало подчас Пушкину (недаром он перело-

жил стихами эту молитву) —был присущ Плетневу в наивысшей степени. Кротость

его была поистине изумительна. Его ровный, слегка меланхолический характер, его

обычное длшевное равновесие, его мягкая настойчивость в проведении того, что он

считал справедливым —все это внушало к нему уважение и симпатии.

Но у Плетнева не хватало темперамента. Иногда он казался слишком отвлеченно

добродетельным, слишком безукоризненным, чтобы нельзя было усумниться, таков

ли он в действительности, каким кажется.

По мнению Гоголя, этого великого экспериментатора человеческих душ, чтобы

узнать человека как следует, нужно хорошенько рассердить его. Но, по отношению к

Плетневу, не так-то легко это было сделать. Пушкина, пока он еще не очень сблизился

с Плетневым, раздражало это отсутствие темперамента, отражавшееся и на произве-

дениях Плетнева. 4-го сентября 1822 г. Пушкин писал брату, что Плетнев «не имеет

никакого чувства, никакой живости —слог его бледен, как мертвей».

Вопреки ожиданиям Пушкина, брат его показал эти строки Плетневу. Но Плет-

нев принадлежал к числу тех людей, которых рассердить трудно, зато легко огорчить.

Упреки эти растревожили его обычно спокойную меланхолию... Задетый за живое — а для всякого поэта это именно и нужно, чтобы быть, все равно: любовью ли, обидой,

задетым за живое —он в оправдание себя написал элегический ответ Пушкину, одно

из лучших своих стихотворений. Ничего подобного, по мнению Пушкина, Плетнев

раньше не писал: это «первая его пьеса, которая вырвалась от полноты чувства: оно

блещет красотами истинными. Он умел воспользоваться своим выгодным против

меня положением; тон его смел и благороден».

Послание свое Пушкину Плетнев начинает так:

Я не сержусь на едкий твой упрек:

На нем печать твоей открытой силы;

И, может быть, взыскательный урок

Ослабшие мои возбудит крылы.

Твой гордый гнев, скажу без лишних слов,

Утешнее хвалы простонародной;

Я узнаю судью моих стихов,

А не льстеца с улыбкою холодной.

Притворство прочь: на поприще моем

Я не свершил достойное поэта.

Но мысль моя божественным огнем

В минуты дум не раз была согрета.

В набросанных с небрежностью стихах

Ты не ищи любимых мной созданий:

Они живут в несказанных мечтах;

Я их храню в толпе моих желаний.

Затем поэт указывает причины, почему любимые создания остаются у него в

«несказанных мечтах»: суровая проза жизни, мелочные заботы, сухие обязанности.

Здесь, между прочим, Плетнев имеет, по-видимому, в виду и свое учительство, хотя и

пользовался репутацией блестящего преподавателя.

На мне лежит властительная цепь

Суровых нужд, желаний безнадежных:

Я прохожу уныло жизни степь

И радуюсь средь радостей ничтожных.

Так вырастет случайно дикий цвет

Под сумраком бессолнечной дубравы,

И, теплотой отрадной не согрет,

Не распустясь, свой лист роняет новый.

Хорошо тому, кто живет в стране, где «верный вкус» берет верх над мнением не-

вежества и лести».

Но здесь, как здесь бороться с жизнью нам

И пламенно предаться страсти милой,

Где хлад в сердцах к пленительным мечтам,

И дар убит невежеством и силой!

Ужасно зреть, когда сражен судьбой

Любимец муз и, вместо состраданья,

Коварный смех встречает пред собой,

Торжественный упрек и поруганья.

Но если нечего рассчитывать на сочувствие общества, возможно было бы еще

счастье: делить свой жребий и жажду песнопения с друзьями.

Но я вотще стремлюся к ним душой,

Напрасно жду сердечного участья:

Вдали от них поставлен я судьбой

И волею враждебного мне счастья.

Меж тем, как вслед за днем проходит день,

Мой труд на них следов не налагает,

И медленно с ступени на ступень

В бессилии мой дар переступает.

Здесь не только упреки судьбе, но и горькое сознание своего творческого бес-

силия. Далее еще более скромности: он сознает себя недостойным дружбы тех, кого

хотел бы считать своими друзьями:

Невольник дум, невольник гордых муз,

И страстию объятый неразлучной,

Я б утомил взыскательный их вкус

Беседою доверчивости скучной.

Кончается элегия в том же грустном тоне:

Напрасно жду. С любовию моей

К поэзии, в душе с тоской глубокой,

Быть может, я, под бурей грозных дней,

Склонюсь к земле, как тополь одинокий.

Кротость Плетнева победила и Пушкина, и впоследствии великий поэт относил-

ся к Плетневу с особенной заботливостью и нежностью 1. После смерти Дельвига, он в

лице Плетнева имел самого близкого в Петрограде человека. А лет пять спустя после

смерти великого поэта, Плетнев писал своему новому другу Як. Гроту, что примется

впоследствии за составление записок собственной своей жизни. «Последнее мне заве-

щал Пушкин у Обухова моста во время прогулки за несколько дней до своей смерти.

У него было тогда какое-то высоко-религиозное настроение. Он говорил со мною о

судьбах Промысла, выше всего ставил в человеке качество благоволения ко всем, видел

это качество во мне, завидовал моей жизни и потребовал обещания, что я напишу

свои мемуары».

Этого обещания Плетнев не выполнил: журналистика, профессура, ректорство,

отношения к свету и ко двору налагали на него слишком много обязанностей и отвле-

кали от писания мемуаров. Вечно занятый, но лишенный духа истинной инициативы,

он нуждался в возбуждении извне в виде дружеского поощрения... Умер Дельвиг—и

почти прекратилась стихотворная деятельность Плетнева; умер Пушкин —и Плетнев

берется продолжать издание «Современника», журнала, освященного инициативой

великого поэта, и заявляет себя в этом журнале верным «хранителем пушкинских тра-

диций». С современностью он не чувствует уже у себя живых связей. Все чаще жалобы

на литературное одиночество... «Из живущих здесь 1 никто не видал и не делил моего

прошлого... Моя история вся в вас, в Пушкине и Дельвиге» 2. Но умер и Жуковский,

единственным другом Плетнева остался Як. Грот, человек другого, более молодого по-

коления, других взглядов, вкусов и привычек, притом ученый и только отчасти лите-

ратор и поэт. Из видных писателей, верных хранителей прошлого, остался только кн.

Вяземский, но с ним Плетнев особенно близок никогда не был, и Плетнев возлагает все

свои надежды на Грота. Пишет ему 3 о желательности совместной работы:

«Мы будем с тобою работать взапуски, как говорится, так, как я работал с Дель-

вигом и Пушкиным... Нынче я оттого не пишу, что сижу в литературном одиночест-

ве. Будь подле меня ты —закипит деятельность... Я знаю, что ты воображаешь меня

трупом. Нет, милый, ошибаешься! Вся беда только в том, что без товарища в работе я

погибаю от уныния».