II.

Плетнев обладал одним свойством, которым особенно дорожил Пушкин:

благорасположенностью к людям. За несколько дней до своей роковой дуэли, вели-

кий поэт, уже измученный и затравленный светскими интригами и клеветой, зашел к

Плетневу и стал развивать свой идеал жизни на тему «на земле мир, в человецех бла-

говоление». Самого Плетнева он определил, как «человека благоволения». Это была

их последняя беседа.

То же самое слово «благоволение», примененное Пушкиным к Плетневу, Турге-

нев применяет к Жуковскому, отмечая на лице его, как характерную черту, «улыбку

благоволения».

И в душевных склонностях и в обстоятельствах жизни Жуковского и Плетнева

кое-что было общее. И тот и другой много пользы принесли родной литературе сво-

им добрым сердцем, своим участливым отношением к начинающим писателям, сво-

им покровительством нуждающимся литераторам. Одной из заслуг Плетнева перед

родиной является то, что он оказал покровительство и поддержку Гоголю, Некрасову,

Майкову, Плещееву, Тургеневу, Ершову, Соханской-Кохановской и многим другим на

первых шагах их литературной деятельности, и только Жуковский мог бы гордиться

еще большим количеством имен.

И тот и другой занимались педагогической деятельностью: Жуковский по собст-

венному влечению, Плетнев, как получивший, по желанию родных, специальную

педагогическую подготовку. Жуковский занялся педагогией сначала в интимном до-

машнем кругу: принялся за воспитание своих племянниц; Плетнев, по окончании Пе-

дагогического института, назначен был преподавателем русского языка, математики

и истории в женских институтах.

Оба обнаруживали незаурядные педагогические способности.

И тот и другой стали в близкое отношение ко двору: Жуковский, как воспитатель

наследника престола, Плетнев, как преподаватель русского языка у того же наследни-

ка и великих княжен.

Оба они не старели душой. Жуковский до конца остался большим ребенком. «До

самой старости, —говорит о Плетневе И. С. Тургенев, —он сохранил почти детскую

свежесть впечатлений». В связи с этой молодостью сердца находятся и их поздние

браки. Жуковский женился 53 л. на 19-летней. Когда вступил в брак один знакомый

Плетневу старик, Плетнев сострил: «это подражание Жуковскому и, как всякие под-

ражании, неудачное», но через некоторое время писал своему приятелю, что сочинил

новую пословицу: «жениться никогда не поздно?.. 56 лет, после десятилетнего вдовст-

ва, Плетнев женился на молоденькой девушке, ровеснице своей дочери от первого

брака. «Он был прекрасный семьянин, —пишет Тургенев, —и по второй своей суп-

руге, в детях своих нашел все нужное для истинного счастия».

Перед Жуковским, как человеком и как поэтом, он благоговел. «Жуковский и

Пушкин —это наши Шиллер и Гете», —говаривал он. Он не расставался с дорогими

воспоминаниями своей жизни; он лелеял их, он трогательно гордился ими. Рассказы-

вать о Пушкине, о Жуковском было для него праздником» (Тургенев).1 Но Жуковского

любил он еще более, чем Пушкина. Он так определял значение Жуковского: «Для

меня он творец поэзии у нас, —более творец, нежели Пушкин... В его храме зажглись

свечи на алтарях божеств всех народов древнего и нового мира... Пушкин высказал

только себя; а Жуковский принес себя в жертву пользы нашей и, отказавшись от сла-

вы, весь век трудился для нашей пользы. Конечно, великое дело прибавить к поэтам

всемирным новое имя, как сделал Пушкин; но для общего блага выгоднее лицом к

лицу свести на одну доску всех поэтов мира, как поступил Жуковский. Может быть,

его и забудут, но то, что он внес в нашу литературу, развило ее неимоверно. Это раз-

лив Нила, который ушел опять в свои берега; а, между тем, без него зачахла бы целая

страна. Кто не проникнулся Жуковским, как Пушкин, Дельвиг и Боратынский, тот не

приобрел истинного чутья в поэзии. Мы, люди двадцатых годов, жили в стихах Жу-

ковского» 1.

Самому творцу «Светланы» Плетнев писал: «или природа, создав меня, сообщи-

ла мне в душу особенного рода ограниченность, которая не допускает в нее другого

счастия, кроме доставляемого нашими идеями и выражением их?» 2.

После этого не удивительно, что Плетнев должен был казаться вторым изданием

Жуковского, но изданием, конечно, сокращенным и ухудшенным. И впечатление он

производил несомненно слабейшее.

Он был человек высокого роста (чуть-чуть пониже Жуковского), крепко сложен-

ный и приятной наружности, но в наружности его не было ни одной резкой характер-

ной черты. В то время как Пушкин невольно всюду обращал на себя внимание, мог

казаться одним из тех фантастических «белых арапов», о которых с суеверным ужасом

рассказывают купчихи у Островского, в то время как Жуковский поражал внимание

наблюдателя довольно резкой ассиметрией лица и прекрасными, темными и глубо-

кими, но на китайский лад поставленными, «восточными» глазами, —физиономия

Плетнева не была лишена приятности, но и только. Правильные, но мягкие черты

лица; какое-то благообразие во всем; тихий и плавный разговор —все это напоми-

нало умного батюшку из богатого прихода. Недоставало только длинных волнистых

волос и длинной расчесанной бороды: по моде того времени, почти обязательной для

чиновников. Плетнев брился, оставляя только маленькие бачки у ушей.

Духовное происхождение, которого Плетнев как-будто несколько стыдился,

сказывалось не в одной наружности. Как наследственно сословную черту, Тургенев

указывает присущее Плетневу практическое благоразумие.