I.

Блаженны кроткие..

«Не жизнь драгоценна, а ее атмосфера» говорил Плетнев. И дорог он стал по-

томству не сам по себе, а в связи с той атмосферой, умственной и эстетической, ко-

торою дышал. Он был другом Жуковского, другом-приятелем Пушкина, Дельвига,

Боратынскаго, покровителем Гоголя, Некрасова, Тургенева. По свидетельству сестры

Пушкина, ни с кем из своих приятелей не был великий поэт так близок и откровенен

в последние годы своей жизни, как с Плетневым. Ни с кем из русских литераторов не

чувствовал Жуковский такого духовного сродства, такого сходства натур, как с Плетне-

вым, который имел право сказать о себе и своих знаменитых друзьях:

Их счастием я счастлив был равно;

В моей тоске я видел их унылых;

Мне в славе их —участие дано;

Я буду жить бессмертием мне милых.

Две последних строчки оказались пророческими. С признательностью и уваже-

нием упоминается всякий раз его имя в биографиях многих наших крупных писате-

лей, хотя мало кто знаком с его собственной биографией; поэзия его забыта, но кто из

нас не знает обращенных к нему чудесных стихов Пушкина, посвятившего Плетневу

самое крупное из своих созданий —«Евгения Онегина» («Не мысля гордый свет заба-

вить» и т. д.). Пушкину кажется, что посвящение Плетневу данного романа является

слишком слабым выражением дружеской признательности.

Хотел бы я тебе представить

Залог достойнее тебя,

Достойнее души прекрасной,

Святой исполненной мечты,

Поэзии живой и ясной,

Высоких дум и простоты.

Позднее другой друг Плетнева, Яков Грот, посвящая ему свой известный перевод

«Фритиофа» Исайи Тегнера, выразился еще определеннее:

Тому, кто в свете не для света,

Но для прекрасного живет,

Кто гражданина и поэта

Себе венок без шуму вьет,

Тому, чьей дружбы я не стою...

Из современных Плетневу писателей только один вызывал со стороны друзей

такую высокую нравственную оценку, даже еще выше: Жуковский.

Гр. Соллогуб сопоставляет Плетнева с его двумя знаменитыми друзьями. «Он

был другом Жуковского и приятелем Пушкина. Этим различием и определяется ха-

рактер Плетнева. Тихая мечтательность творца Светланы была ближе к его природе,

чем страстность величайшего нашего поэта. Плетнев говорил тихо, как-будто бы стыд-

ливо. Жуковский был самоувереннее и по своей тогдашней знаменитости литератур-

ной и по своему положению при дворе. Но душа Жуковского, как и душа Плетнева,

были, так сказать, прозрачные, хрустальные. От них как-будто веяло чем то девствен-

ным, непорочным».