VI.

В конце 80-х годов вновь открыт и оценен был Боратынский. С. Андреевский

пересмотрел отзыв Белинского о поэте и нашел этот отзыв слишком придирчивым и

несправедливым по существу. Вместе с тем, Андреевский вспоминает оценку, данную

Боратынскому Пушкиным: «Он —один из первостепенных наших поэтов... Время

ему занять степень, ему принадлежащую, и стать подле Жуковского». Далее Андре-

евский пытается доказать, что для нашего времени (статья написана в 1888 г.) поэзия

Боратынского, как поэзия охлажденного ума, гораздо ближе не только Жуковского,

но и Лермонтова.

«Боратынский должен быть признан отцом современного пессимизма в русской

поэзии, хотя дети его ничему у него не учились, потому что едва ли заглядывали в его книгу. Поэт сознавал свое родство с каким-то близким будущим поколением». В

заключение, критик ожидает, что поэзия Боратынского «вновь привлечет сочувствие

читателей, а также внимание и изучение истинных ценителей прекрасного».

Последние строки оказались пророческими. Пришедшие вскоре затем символис-

ты нашли между собой и Боратынским не ту связь, на которую указывал Андреевский,

не сходство миросозерцаний и настроений, а тот же метод творчества, и провозгласи-

ли его, наравне с Тютчевым, своим великим предшественником и учителем. Несколько

позже к этим двум кумирам присоединили они и третье имя —Пушкина.

За этими тремя именами стали открывать, как Америки, и других, хорошо забы-

тых поэтов. Припомнили Подолинского, и отвели ему довольно почетное место (Ти-

няков, Кадмин). Благодаря Андрею Белому и Брюсову, вновь открыта была, как «одно

из лучших украшений русского Парнаса», Каролина Павлова. Еще симптоматичнее

был тот факт, что вспомнили о среднем, но типичном поэте пушкинской эпохи, Ва-

силии Туманском, который ни разу ни при жизни, ни после смерти, до 80-х годов,

не издавался. Теперь с 80-х годов он выдержал два издания. В нем никак нельзя было

увидать крупного поэта. В лице его как бы выражали свой интерес и симпатии всей

его эпохе, золотому веку поэзии.

Признание крупных дарований Языкова, Дельвига, Вяземского находится в раз-

ных стадиях.

Те из новых поэтов, которые имели особую наклонность к стилизации, находи-

лись в особенно благоприятных условиях для обращения к Дельвигу. Совершенно не-

ожиданно Дельвиг ожил в творчестве некоторых молодых поэтов, на что указывает и

самое название их книжек: «Идиллии и элегии», «Оды и гимны» и т. д. Вячеслав Иванов

однажды заявил, что молодым поэтам, прежде всего, надо учиться у 4-х старинных мас-

теров: Жуковского, Пушкина, Тютчева и Боратынского. Дельвига при этом он также

назвал большим поэтом, которому немногого только недостает, чтобы стать наравне

с теми четырьмя мастерами. Культ Дельвига, пламенным и фанатическим поклонни-

ком которого был когда-то его современник Деларю, ожил в историко-литературных

и критических статьях Юрия Верховского и Модеста Гофмана. С. В. Шервинский опре-

деленнее всех устанавливает современный подход к Дельвигу в статье, которая опять-

таки является опровержением мнений прежней критики, главным образом, Гаевского,

и возвращением к той оценке, какую дал своему другу Пушкин.

От Белинского и его последователей к Пушкину, как к критику —таково направ-

ление при переоценке ценностей, производимой символистами и последующими

поколениями.

Одно за другим сбываются давние пророчества. Боратынский предвидел, что преж-

де чем вернуться к Языкову, русская поэзия должна переашть эпоху утонченности и

гнилья, т.-е. декаданса. «Когда гнилая наша поэзия еще будет гнилее и будет пахнуть

мертвечиной, мы почувствуем все достоинство его бессмертной свежести».

Интересно, что Языкова оценили, главным образом, те порты, которые пришли

после гнилья декадентства и утонченности символистов; особенную тягу к бессмерт-

ной свежести Языкова проявили некоторые из той группы умеренных футуристов,

которые не захотели «сбросить Пушкина с парохода современности» и не порвали с

традициями.

Горячими поклонниками Языкова явились Шершеневич 1915 года и С. Боб-

ров. Статья первого из них, где автор полемизирует с Белинским, должна быть

признана столь же симптоматичной, как Андреевского о Боратынском, Шервинс-

кого о Дельвиге.

Что касается до Вяземского, то он еще ждет своего Андреевского. Официального

выражения в печати возвращения к нему —еще нет, но ясно, что и это не заставит

себя долго ждать. Пишущий эти строки знает целый ряд поэтов и исследователей, особенно среди молодежи, которые интересуются поэзией Вяземского и серьезно

изучают его.

Одним из завершений этого процесса —постепенно наростающего интереса

к поэтам —современникам Пушкина, является антология Юр. Верховского «Поэты

пушкинской поры», где во вступительной статье делается высокая оценка как всей

эпохе, так и отдельным ее представителям. Лестная характеристика дана и кн. Вязем-

скому, при чем в первый раз обращено должное внимание на его песни старости.

«Многообразный Вяземский, переходя в своем творчестве от эпохи к эпохе, подхо-

дил к какому-то необычайно широкому синтезу, освещенному его самобытными «ве-

черними огнями» —и до сих пор светившими, кажется, для немногих».

Попытки воскрешения старых поэтов не всегда могут рассчитывать на успех.

Модест Гофман в своей недавней статье о Дельвиге говорит:

«Потомство несправедливо забыло одного из крупнейших поэтов и поэтических

деятелей начала XIX века, дав ему место в ряду второстепенных поэтов пушкинской

эпохи. Пора пересмотреть вопрос о Дельвиге» *.

Вполне соглашаясь с признанием Дельвига крупным поэтом пушкинской пле-

яды, мы, тем не менее, не надеемся, что в настоящее время Дельвиг может стать

общепризнанным и модным поэтом, как стали модными у символистов Тютчев и Бо-

ратынский.

Людей, ценящих поэзию всюду, где она есть, вне интересов своего круга и своего

времени, вообще немного. К таким принадлежал, напр., Некрасов, который в нача-

ле 50-х годов задумал ряд очерков о несправедливо забытых поэтах. Другие заботы

отвлекли его: успел написать только о Тютчеве, но известно, что вслед за Тютчевым

другой очерк он хотел посвятить Вяземскому, признавая его крупным поэтом.

Для толпы же нужен или такой неистощимый источник поэтической энергии,

каким является «солнце русской поэзии» Пушкин, чтобы пробить толщу поэтичес-

кой невосприимчивости среднего читателя, или что-нибудь эффектное, кричащее,

сенсационное. Отсюда успех Бенедиктова, Игоря Северянина и многих других.

Но как может иметь широкий успех поэзия той эпохи, когда чувство меры кла-

лось в основу поэтики? У Дельвига Пушкин находил «прелесть, более отрицательную,

чем положительную», прелесть, «которая не допускает ничего напряженного в чувст-

вах, тонкого, запутанного в мыслях, лишнего, неестественного в описаниях».

«Чтобы дослушать все оттенки лиры Боратынского, —говорит Киреевский, — надобно иметь и тоньше слух и больше внимания, нежели для других поэтов». Это

еще более применимо, кажется, к Дельвигу.

И если с 90-х годов Боратынский стал все-таки модным, то только потому, что

его связали с новейшим течением, присвоили себе символисты. Эпоха символизма

прошла, и среди «новых» уже не замечается недавнего пиэтета к Тютчеву и Боратын-

скому.