IV.

Пушкинская плеяда закатилась одновременно —около 1830 г.

Подолинский, за свои последующие поэмы «Борский» и «Нищий», был развен-

чан самой плеядой в лице Дельвига, написавшего о них отрицательную рецензию. Сам

Дельвиг несколько запоздал со сборником своих стихов, которые он издал только в 1829

г., когда уже началось охлаждение к плеяде... Издай он десятью годами раньше —а у

него было такое намерение —и успех книги был бы гораздо значительнее.

Боратынского хвалили до «Наложницы», появившейся в 1830 г. С тех пор прежние

хвалители стали заявлять, что он исписался. Булгарин даже каялся в прежней высокой

оценке, какую он давал Боратынскому. В 30-е годы он хулил и Пушкина и Боратынского,

а когда Пушкин умер, покойника стал превозносить, стараясь при этом унизить живого

Боратынского. Недаром Боратынский не ценил хвалы, сложенной вчерашним зоилом,

«уже кадящим мертвецу, чтобы живых задеть кадилом».

Неуспех «Полтавы» (1829) и VII гл. «Евг. Онегина» (1830) был неожиданностью

для автора. «Полтава, —писал Пушкин, —не имела успеха. Может быть, она его не

стоила, но я был избалован приемом, оказанным моим прежним, гораздо слабейшим,

произведениям».

«При появлении VII песни Онегина журналы вообще отозвалися о ней весьма

неблагосклонно. Я бы охотно им поверил, если бы их приговор не слишком уж проти-

воречил тому, что говорили они о прежних главах моего романа. После неумеренных

и незаслуженных похвал, коими осыпали шесть частей одного и того же сочинения,

странно мне было читать неумеренную брань».

«Тридцатым годом, —писал Белинский, —кончился, или, лучше сказать, вне-

запно оборвался период пушкинский, т.-к. кончился и сам Пушкин, а вместе с ним и

его влияние; с тех пор почти ни одного бывалого звука не сорвалось с его лиры. Его

сотрудники, его товарищи по художественной деятельности допевали свои старые пе-

сенки, свои обычные мечты, но уже никто не слушал их. Старинка приелась и набила

оскомину, а нового от них нечего было услышать»...

Со смертью Дельвига (1831 г.) кончилась светлая пора в литературной деятель-

ности поэтов этого поколения, пора славы и литературного шума; 1830-е годы при-

несли деятелям блестящей плеяды гораздо больше терний, чем лавров. У публики

появились новые вкусы, новые моды, новые любимцы. Байроническая струя, времен-

ная и не существенная у Пушкина, бурным потоком разлилась в русской поэзии. У

вновь появляющихся поэтов были признаки душевного надрыва. Душевная тревога

стала казаться привлекательнее душевной ясности. Успех Полежаева был уже харак-

терным симптомом. Этого поэта приветствовал Белинский, но довольно равнодушно

отнеслись поэты плеяды. Пушкин, хотя при жизни его вышло несколько книг стихов Полежаева, ни разу нигде о нем не упоминает, а Плетнев находил, что Полежаев «мог

бы сделаться поэтом в том смысле, как мы понимаем искусство», но для этого нужно

было бы его «живые, оригинальные и резкие идеи» выражать «крепким, точным, про-

порциональным стихом».

Еще зловещее был другой симптом: необычайный —такого не имел и Пуш-

кин —успех Бенедиктова, поэта, который резко порывает с пушкинскими традици-

ями точности и простоты выражений. Книжка стихов Бенедиктова вышла в 1835 г., и

через полгода появилось уже второе издание —факт, совершенно дотоле небывалый

в истории русской поэзии.

Погоня за эффектами, желание поразить читателя хлесткостью отдельных сти-

хов при неряшливости слога вообще —вот что такое была «бенедиктовщина».

Белинский, ополчившийся на Бенедиктова, при всей своей критической прони-

цательности, невольно тяготел к поэтам, близким к нему по настроению. Вот почему

он преувеличивал значение поэтов своего поколения —Клюшникова и Красова (Па-

наев свидетельствует, что одно время великий критик готов был ставить Клюшнико-

ва выше Пушкина по содержанию его поэзии). Вот почему Белинский недооценил

Боратынского, Языкова, Дельвига —трех крупнейших представителей пушкинской

плеяды.

Пушкину и его друзьям, не сумевшим потрафить новым вкусам, остается удалить-

ся от литературных торжищ в свои уединенные мастерские. Дарования помельче (Плет-

нев, Туманский, Катенин) совсем перестают выступать со стихами в печати; дарования

могучие (Пушкин, Боратынский) смело идут вперед своей дорогой, дают произведения

гораздо высшего значения, чем раньше, а в ответ все чаще встречают равнодушие пуб-

лики, непонимание и намеки, что они давно будто бы исписались.

Но пока жив был Пушкин, положение плеяды было еще не так плохо: даже те,

кто находили его устаревшим, начавшим исписываться и т. д., не могли отрицать в

нем первоклассного дарования. А своим авторитетом Пушкин поддерживал и осталь-

ных; истинная беда началась с его смертью. Вскоре самым крупным представителям

пушкинской плеяды: Боратынскому и Языкову, которых раньше за более слабые про-

изведения превозносили, —пришлось вынести глумление критики. Оба умерли в

следующее десятилетие за Пушкиным.