III.

К пушкинской плеяде, в широком смысле, можно отнести почти всех поэтов,

близких к нему по годам рождения, т.-е. родившихся в последнее десятилетие XVIII в.

и в первые годы XIX в.

Принадлежность к одному и тому же поколению и на приемы творчества всегда

накладывает свой отпечаток. С большинством из них Пушкин был хорошо знаком, со

многими был приятелем и на ты, напр., с Катениным, Вас. Туманским, Тепляковым,

писал сочувственные рецензии на сборники их стихов и т. д., но все же поэты эти не

причислялись к группе избранных. Из лицейских товарищей таковы были Кюхельбе-

кер и Илличевский.

Затем шли приятели приятелей Пушкина. У каждаго из главных представите-

лей плеяды было по поэту-спутнику, находившемуся под их влиянием: у Боратынс-

кого —Коншин, у Плетнева —рано умерший А. Крылов, у Дельвига —фанатический

его поклонник Деларю. У Вяземского был не друг, а враг, его постоянный полемичес-

кий антагонист, Мих. Дмитриев, племянник старика баснописца Ив. Ив. Дмитриева.

Нападая на романтиков, на Пушкина и его друзей, Мих. Дмитриев, тем не менее, у

них учился писать стихи.

Гораздо интереснее всех этих мелких поэтов были Рылеев, выпустивший в 1825 г.

свои «Думы» и «Войнаровского», Подолинский, первая поэма которого «Див и Пери»

в 1827 г. имела шумный успех, и в том же 1827 г. умерший высоко одаренный юноша-

поэт Веневитинов. Он доводился Пушкину дальним родственником.

Назовем еще Федора Туманского, автора знаменитой «Птички»; Ознобишина,

приятеля Языкова; Шишкова 2-го, кому Пушкин посвятил стихотворение, с непонят-

ным для нас, черезчур лестным отзывом. Только немногих из поэтов пушкинского

поколения нет оснований причислять к плеяде. Таков, напр., Тютчев. Если Полежаев

был предтечей близкого будущего и с Лермонтовым связан теснее, чем с Пушкиным,

то Тютчев явился предтечей будущего отдаленного. В двадцатые годы —когда пуш-

кинская плеяда была в славе и почете, стихи Тютчева —даже такие, как «Люблю грозу

в начале мая» или «Еще в полях белеет снег» —проходили незамеченными. В 1836 г. В пушкинском «Современнике» был помещен ряд стихотворений Тютчева. Но это еще

не сделало его поэтом пушкинской плеяды и не доставило ему славы. Слава пришла

к нему позже, в 50-ых годах. А особенно превознесен он был в эпоху символизма. Сна-

чала Влад. Соловьев в 1895 г. сравнил его с Гете, а потом Бальмонт провозгласил его

родоначальником русского символизма и сделал противоположение его художест-

венных приемов —пушкинским.

Что касается до художественных приемов, характерных для пушкинской плеяды,

то нам кажется, уместнее говорит об этом в заключительной статье, а не во вступи-

тельной.

Скажем только, что поэты пушкинской плеяды или пушкинского поколения,

что в нашем представлении почти совпадает, даже второстепенные —имеют особый

отпечаток, выгодно отличающий их от поэтов последующего поколения. «Цель поэ-

зии —сама поэзия», говорил Пушкин, и это, в большей или меньшей степени, было

общим убеждением его поколения. Совершенство словесного воплощения стоит на

первом плане, потому что без счастливо найденных слов не может быть в поэзии и

великих мыслей. Самым характерным признаком этой поэзии, свойственным и за-

урядным поэтам, является «изящное чувство меры».

Отсутствие погони за эффектами, художественное самообладание, точность

выражений —все это, конечно, в большей или меньшей степени, смотря по размеру

дарований —вот черты той благородной простоты, которая присуща большинству

лучших поэтов двадцатых годов.

Этому соответствует душевное здоровье, ясность миросозерцания, трезвость

ума при цельности чувства, отсутствие надломленности, надрывов, лирической ис-

терики.

Душевная раздвоенность, вечная неудовлетворенность, смута одних желаний — неосознанных, напряженность осознанных —характерные черты поэтов следующего

поколения, лермонтовского.

Сам Лермонтов, как и сам Пушкин, уже в силу своей гениальности менее ти-

пичны для своих поколений. У Пушкина есть задатки настроений, характерных для

лермонтовских поэтов, у Лермонтова гораздо больше общего с пушкинской плеядой,

чем у других его сверстников.

Но вот наглядный пример разницы двух поколений.

Белинский приводил стихотворение своего сверстника Клюшникова «Я не люб-

лю тебя», как особенно характерное для настроения людей своего времени.

Я не люблю тебя. Мне суждено судьбою,

Не полюбивши, разлюбить.

Я не люблю тебя: больной моей душою

Я никого не буду здесь любить.

О, не кляни меня! Я обманул природу,

Тебя, себя, когда в волшебный миг

Я сердце праздное и бедную свободу

Поверг в слезах у милых ног твоих.

Я не люблю тебя; но, полюбив другую,

Я презирал бы горько сам себя,

И, как безумный, я и плачу и тоскую,

И все о том, что не люблю тебя!

Такая раздвоенность была бы совершенно немыслимой в поэзии любого из поэ-

тов пушкинской плеяды. «Эта пьеса, —замечает Белинский, —за несколько лет перед тем казалась бы даже бессмысленной, а теперь для многих слишком знаменательна...

У всякой эпохи свой характер».

У многих из поэтов, появившихся в 30-х годах, «романтические порывы к чрезмер-

ному» не раз нарушают характерное для 20-х «чувство меры» (Полежаев, Якубович и

др., особенно Бенедиктов и Бернет). Стройность композиции, удачная архитектони-

ка, изящная простота выражений —в глазах многих постепенно теряют цену. Приту-

пившиеся нервы требует чего-то особенного, поражающего. На этой почве вырастает

сверхчеловечество Лермонтова и —в прозе —гиперболизм Гоголя. Но эти гении, ис-

толкование которых является главной заслугой Белинского, сильны были своим влия-

нием на последующую литературу —40-х годов. Для 30-х годов более типичны не они,

а Кукольник и Бенедиктов.