II.

Под пушкинской плеядой, в тесном смысле, надо понимать нескольких поэтов,

тесно связанных с Пушкиным не только единством взглядов на задачи поэзии, но и

личной дружбой и взаимным уважением.

Сюда относятся, прежде всего, двое остальных из поэтического триумвирата:

Дельвиг и Боратынский. Потом Плетнев, приятель их и Пушкина. По смерти Дельви-

га, Пушкин писал Плетневу: «считай, сколько осталось: Боратынский, ты и я...» Не-

сколько дальше стоял от них Языков, но его, как крупную поэтическую силу, охотно

признали своим перечисленные нами поэты. Пушкин, как известно, подружился с

ним в Тригорском. Сюда же надо причислить и Вяземского, в обращении к которому,

уже после смерти Пушкина, Боратынский употребил выражение: “звезда разрознен-

ной Плеяды».

Слово «плеяда» для обозначения поэтов —ближайших друзей Пушкина —было

употребительно уже в 30-х годах. Из них ближе всех к великому поэту был, конечно,

«брат названный» Дельвиг. В их дружеских отношениях было много нежности, про-

являвшейся, с точки зрения нашего времени, несколько странно. Керн была свиде-

тельницей, как однажды Пушкин и Дельвиг целовали друг другу руки. После смерти

Дельвига, самым близким человеком Пушкина в Петербурге стал Плетнев. Оба —и

Дельвиг и Плетнев —благоговели перед гением своего друга.

У Боратынского было и некоторое соревнование с великим поэтом. С Вязем-

ским —Пушкин сам любил вступать в состязание, любил, подражая, превзойти; на

нем Пушкин пробовал свои силы; из ученика (в молодости он ценил Вяземского, как

поэта) легко делался его учителем. Наконец, на Языкова возлагал он в 20-х годах осо-

бенные надежды. О нем писал он в 1826 году Вяземскому: «Ты изумишься, как он раз-

вернулся и что из него будет. Если уж завидывать, то вот кому я должен бы завидывать.

Аминь, аминь глаголю вам. Он всех нас, стариков, за пояс заткнет».

Только Плетнева никто, ни тем более он сам, воплощенная скромность, не считал

крупным поэтом. Но по своим дружеским привязанностям и верности духу плеяды, он

был неотделим от Пушкина, Дельвига, Боратынского. Стихи их он не только любил, но

и изучал: знал «до малейшего оттенка всякий в них эпитет или другое что».

В этой атмосфере царил культ стиха. Здесь не нужно было доказывать, и так было

всем ясно, что тот, кто хочет стихами выразить идею, которую он почему-либо счита-

ет ценной, или излить свои добрые чувства, и в то же время неспособен любоваться

самым сочетанием слов, упиваться звуками стихотворной речи, —тот напрасно зло-

употребляет стихотворной формой.

Из них Вяземский от природы был, может быть, менее наделен музыкальной

восприимчивостью, чем остальные, но и он с детства зачитывался прейскурантами

виноторговцев, лаская свой слух благозвучными названиями, вроде Lacrima-Christi.

Дельвиг же обладал недурным голосом и сам, аккомпанируя себе на рояле, пел свои

романсы. «Вдохновенное» чтение стихов Языкова навсегда оставалось в памяти у слу-

шателей.

У нас есть ряд доказательств, что поэты пушкинской плеяды: Дельвиг, Плетнев,

Языков, как и сам Пушкин, читали стихи несколько нараспев, сближая их, таким об-

разом, с «песнями». Другая манера чтения, широко распространившаяся впоследст-

вии, —декламационная, введена была в моду артистами, т.-е. людьми, для которых

поэзия была делом посторонним.

Не было тогда, или почти не было, и профессиональных критиков, которые ни в

какой степени сами не владея стихотворной формой, с ученым видом знатока изрека-

ли бы приговоры над стихами поэтов. За критику брались поэты же, из плеяды, боль-

ше всего Вяземский и Плетнев, зятем Пушкин и Дельвиг, реже Боратынский. Все они,

кроме Боратынского, чувствовали также склонность к журналистике. Только Языков

чуждался всего этого, желая быть исключительно поэтом и никем больше.

Вяземский принимал близкое участие в «Московском Телеграфе», Пушкин —в

«Московском Вестнике». Дельвиг был издателем собственного журнала «Литератур-

ная Газета»; пушкинский «Современник», после его смерти, перешел к группе его

друзей, а потом единолично к Плетневу.

Большое значение в жизни плеяды имели и альманахи 20-х годов, особенно «Се-

верные Цветы», издаваемые ежегодно Дельвигом, начиная с 1825 года. Последняя

книжка, уже после смерти барона, издана была в 1832 г. Пушкиным.

По свойству темперамента и обстоятельствам жизни —не Пушкин, а Дельвиг

был средоточием и цементом названной группы. Авторитет его, как тонкого и чутко-

го ценителя поэзии, стоял очень высоко. И не мудрено: первыми своими шагами на

поэтическом поприще и Боратынский и Плетнев считали себя обязанными Дельвигу.

Ему же одному выпало на долю счастье знать Пушкина с детства и с детства делиться

с ним поэтическими помыслами.

Когда Дельвиг умер, и связи между некоторыми его друзьями стали распадаться.

Между Пушкиным и Боратынским заметно стало охлаждение.

Если Дельвиг —сосредоточие поэтов пушкинской плеяды, то Вяземский ее

периферия. Этому соответствует и разница в их долголетии: Дельвиг умер 32 лет,

Вяземский —86 лет. По степени лиризма, по внешней отделке стиха он уступает трем

главнейшим представителям пушкинской плеяды, но по тому положению, которое

он, «фельдмаршал русского ума» —выражение Тютчева —занимал среди других

поэтов, по резкому своеобразию поэтической физиономии, —в истории плеяды ему

надо отвести одно из первых мест.

Что касается Языкова, то никто из поэтов пушкинской плеяды, даже сам Бора-

тынский, не имел такого шумного, широкого успеха, как Языков в молодости, этот

«князь русского стиха». Стих его, разгульный и звонкий, поразил даже в ту эпоху, ког-

да публика избалована была хорошими стихами.

Недавно 1 была выдвинута классификация лириков на три основных типа:

пластический (Дельвиг), музыкальный (Языков) и рефлекторный (Боратынский,

Вяземский).

Современники Пушкина не нуждались в такой классификации. Для них сущест-

вовала только старая и новая поэтическая школа. Новая носила название романтичес-

кой... Во главе ее, если не считать хронологического первенства Жуковского, стояли

Пушкин, Боратынский, Дельвиг, Языков. Всех их в двадцатые годы, в эпоху наиболее

ожесточенных споров за и против романтизма, считали главными нашими роман-

тиками. На них метались громы и молнии и писались ядовитые пародии в органах

литературных староверов.

] Юр. Верховский. См. «Труды и дни». Сообщения Ю. Верховского и возражения ему.

Так же вступит. статья в книге «Поэты пушкин. поры».

Главные упреки были те же, какие обычно раздаются по адресу всяких поэти-

ческих новаторов: «это безвкусица! Разве это поэзия? Это —непонятно. Это —даже

безнравственно!»

Такими возгласами встречены были в недавнее время и Бальмонт с Брюсовым и

Блок и Маяковский.

Староверы двадцатых годов возмущались «сплетением противоречивых поня-

тий», напр., «беспокойство, тихих дум», «говорящее молчание», «веющий

сон», «знакомый незнакомец», или, напр., в стихах

И мне сиял он неизменно

В моих изменчивых мечтах.

Между тем этот прием узаконен был еще в древности и носит в теориях словес-

ности особое название —«оксюморон». В наше время им особенно охотно пользуется

Анна Ахматова, никаких ужасов ни в ком не возбуждая.

Смотри: ей весело грустить,

Такой нарядно обнаженной.

В стихах Пушкина и его соратников (особенно нападали на Дельвига и Боратын-

ского... Языков выступил на литературное поприще несколько позже, когда почти все

стрелы были уже разметаны и колчаны врагов опустели) —в их стихах считали недо-

пустимыми такие банальные теперь для нас эпитеты, как «сладкий трепет», «жизнь

молодая». Если можно назвать трепет сладким, —острил один критик, —то поче-

му не сказать «кислый трепет». «Руслан и Людмила» признано было произведением,

оскорбляющим нравственность (отзыв маститого И. И. Дмитриева) и по грубой про-

стонародности некоторых выражений, стоящих вне пределов искусства (мнение Ка-

ченовского)... В стихах Пушкина, Боратынского, Дельвига вылавливались отдельные,

особенно непривычные выражения и писались пародии, не столь, может быть, та-

лантливые, как у Измайлова и Влад. Соловьева на символистов, но все же занятные.

В стихотворении «Домик» Дельвиг говорит о домике над рекой, где отвел скромный

приют «мечтам и безделью».

Дана им свобода — В кустах огорода,

На злаке лугов,

И древних дубов

В тени молчаливой,

Где струйкой игривой,

Сверкая, бежит,

Бежит, и журчит

Ручей пограничный — Заботой привычной

Порхать и летать

И песнию сладкой

В мой домик украдкой

Друзей прикликать.

В другом стихотворении Дельвига мы находим сожаление:

Когда еще я не пил слез

Из чаши бытия — Зачем тогда, в венке из роз,

К теням не отбыл я.

Один из критиков разразился стихами, где отметил курсивом все выражения,

заимствованные из самоновейших поэтов

Не постигал невежда я,

Как можно, дав уму свободу,

Любви порхать по огороду,

Пить слезы в чаше бытия!..

Очей, увлажненных желаньем,

Певца Гетер, у люльки Рок — Уста, кипящие лобзаньем,

Я, как шарад, понять не мог 1.

«Кривые толки, шум и брань» —необходимая принадлежность всякой истин-

ной славы. Пушкинскую плеяду они не смущали. Она сама себя утверждала и в отзы-

вах единомышленников и в быстро растущих симпатиях литературной молодежи...

Всё свежее и талантливое льнуло к Пушкину и его друзьям. Восторженные похвалы

заглушали недоуменное шипение «зоилов». Четыре первых поэмы Пушкина, кончая

«Цыганами», «Эда» и «Пиры» Боратынского, первое собрание стихотворений Пуш-

кина в 1826 г. и Боратынского в 1827 г., хмельные песни Языкова, еще не собранные

тогда воедино и появлявшиеся в журналах и альманахах, поэма Подолинского «Див

и Пери» (1827 г.) —вот главные триумфы новой школы, превозносимые дружеской

критикой, иногда выше мер. Плетнев в «Северных Цветах», на 1825 год, прямо заявил,

что начался «золотой век» в русской литературе. Он делает смотр всем молодым поэ-

там и особенно молодым надеждам новой школы, юным силам... Сочувственное слово

находит он не только для таких второстепенных поэтов, как Вас. Туманекий и Кю-

хельбекер, он одобряет и таких, которые теперь совершенно и не вполне справедли-

во забыты, напр., Александра Крылова и Михаила Дмитриева. У первого он находит

«свежую красоту», «истинные чувства, оригинальный слог и верный вкус». «Он идет

собственной дорогой», но он очень мало и редко пишет. О втором говорит: «Верность

вкуса, легкость стихосложения, благородные движения души и тихая мечтательность

составляют характер поэзии Дмитриева Михаила».

Как он, так и многие другие его современники полагали, что Боратынский, Де-

львиг, Языков, вместе с Пушкиным, разделяют «славу первоклассных поэтов». Иногда

ставился даже вопрос, кто выше: Пушкин или Боратынский (Плаксин в 1829 г.). Подо-

линский, слава которого шла не возрастая, а угасая, так как первая его вещь, поэма «Див

и Пери», имела и наибольший успех, одно время был в большой моде. Один из его пок-

лонников совершенно искренно писал, что теперь учиться писать стихи надо не у Жу-

ковского или Пушкина, а у Подолинского. Замечательно, что все эти пять круннейших

портов 20-х годов совсем не знали периода подготовительного, периода неудач в упор-

ной борьбе за славу. Как Пушкин, так и другие, с первых же шагов обратили на себя

внимание и поставлены в первые ряды. Очевидно, почва была так хорошо подготов-

лена, атмосфера для развития талантов так благоприятна, что сразу могли появляться поэты-мастера. «Уже в 1817 году, —пишет один исследователь, —оканчивая Лицей,

Дельвиг, девятнадцатилетний юноша, был не учеником, не начинающим поэтом, а за-

конченным мастером-поэтом, мастером стиха, оригинальным и крупным поэтом, вы-

разившим свою творческую индивидуальность в художественно законченной и совер-

шенной форме». То же самое можно сказать, да и не раз отмечалось, и относительно

других. Расплаты за столь быструю славу пришли позднее, в 30-е годы.

Кличка «романтиков» с них потом соскочила, когда пришла другая волна, и по-

явились такие ультраромантнки, что прежние, в сравнении с ними, стали казаться

классиками. Эти термины вообще имеют только историческое значение. Необходи-

мо отметить, что и те из молодежи, кто вел полемику с романтиками, сами не были

совсем чужды этого духа времени. Ни Катенин ни Мих. Дмитриев не были действи-

тельно «классиками», хотя одно время и прослыли за таковых... Это были, скорее, по-

луромантики. И спор между теми и другими представителями их поколения шел, в

сущности, лишь об оттенках и степени преемлемого для них романтизма.

Другое дело старики, как И. Дмитриев или Каченовский, которые по всему свое-

му складу, воспитанию и привычкам были глухи и невосприимчивы к новой литера-

турной религии.

Вся же молодежь, в большей или меньшей степени, была с Пушкиным и его дру-

зьями.