Несколько слов о самом себе

(История тоже не без фантастики)

Писать о самом себе —и трудное, и скучное дело, но так как и мне пришлось

быть одной из иллюстраций к фантастической истории султана Махмуда, то, преодо-

левая скуку и трудность, скажу несколько слов о себе самом.

Никогда не был я членом какой бы то ни было политической партии, но всю

свою литературную жизнь продолжал (а по мнению ГПУ —даже «возглавлял») то на-

правление народничества, которое определяется именами Герцена, Чернышевского,

Лаврова и Михайловского. К началу ХХ-го века направление это политически оформи-

лось в партию социалистов-революционеров («эсеры»), и мне довелось «возглавлять»

литературные отделы их журналов и газет («Заветы» 1912—914 гг., «Дело Народа»

1917 г.). Когда эсеры осенью 1917-го года раскололись на «правых» и «левых», то в га-

зете последних «Знамя Труда» и в журнале «Наш Путь» я опять-таки был редактором

литературных отделов. Имя мое было, конечно, занесено на черную доску ЧК, ГПУ и

прочих органов власти победоносного марксизма. Однако после убийства Мирбаха и

разгрома «левых эсеров» в июле 1918-го года меня еще временно оставили в покое.

Только в феврале 1919-го года последовал первый мой арест в Царском Селе ор-

ганами ЧК по обвинению в не существовавшем «заговоре левых эсеров»; через день

были арестованы —по адресам в моей записной книжке —Александр Блок, Алексей

Ремизов, Евгений Замятин, художник Петров-Водкин, проф. С. А. Венгеров, М. К. Лем-

ке и многие другие столь же ни в чем неповинные писатели (к слову сказать —история пребывания Александра Блока в недрах ЧК закреплена в книжке «Памяти Александ-

ра Блока», изданной Вольной Философской Ассоциацией в 1922 году; о том, чем была

«Вольная Философская Ассоциация» —Вольфила —в эти годы еще расскажу особо).

Всех их выпустили после кратковременного пребывания в стенах ЧК, а меня увезли в

Москву, на «Лубянку» (центральная московская Тюрьма ЧК, ГПУ, НКВД —вплоть до

нынешних дней). Фантастическая история этого путешествия и пребывания в подва-

лах «Лубянки» —заслуживает подробного рассказа, которому здесь не место; скажу

только, что на этот раз фантастическое «дело» закончилось благополучно —и султан

Махмуд вынырнул через две недели на свободу, с обещанием, что его впредь не будут

«зря беспокоить»...

Обещание это органы власти держали чуть не полтора десятилетия; но возмож-

ность настоящей литературной работы была с тех пор почти совершенно отрезана. Ког-

да в 1923-м году вышла в свет —с великими трудностями и цензурными купюрами — моя книга, посвященная творчеству Александра Блока и Андрея Белого («Вершины»),

то петербургские цензурные держиморды тут же объявили издательству(«Колос»),

что впредь мои книги не будут разрешаться независимо от их содержания. И дейст-

вительно, после этого ни одна из моих книг не была пропущена цензурой (в том же

издательстве —книги «Россия и Европа», «Оправдание человека» и другие).

Правда, заниматься «литературоведением» и библиографией мне было дозво-

лено. В 1926—927 году я редактировал шеститомное собрание избранных сочинений

Салтыкова-Щедрина и поместил в нем 30 печатных листов подробных комментариев

(связанная с ними фантастическая история —тоже впереди). В 1930-м году выпустил

в свет сборник «Неизданный Щедрин», и в том же году московская цензура пропус-

тила —снова с великими трудностями —I-ый том моей монографии о жизни и твор-

честве Салтыкова-Щедрина (II-ой и III-ий тома погибли в годы моих тюрем и ссылок).

Наконец, в том же году началось по моему плану издание двадцатитомного полного

собрания сочинений того же Салтыкова, —как видите, мне пришлось специализиро-

ваться на одном авторе, так как свои пути были начисто отрезаны.

Впрочем —не совсем. С 1930-го года редактировал двенадцатитомное собрание

сочинений Александра Блока; за три года, до весны 1933-го года, успел приготовить, а

«Издательство Писателей в Ленинграде» успело выпустить первые семь томов (стихи

и театр). Последние пять томов (проза) обработать не успел, так как в начале 1933-го

года был арестован —и начались многолетние скитания по тюрьмам и ссылкам. К

семи томам стихов и театра Блока написал до 50-ти печатных листов комментариев

(основанных на изучении рукописей), но еще до моего ареста они, уже набранные,

сверстанные и отчасти напечатанные, были, по приказу ГПУ, вырезаны из издания

и погибли. Впрочем —тоже не совсем. Сменивший меня на посту редактора (после

моего ареста) молодой «коммуноид» Владимир Орлов щедрой рукой черпал из пре-

доставленного ему издательством корректурного экземпляра моих комментариев для

последующих изданий Блока. Он оказался достаточно грамотным переписчиком.

А для меня начались годы сидений и скитаний. Рассказ о них —дело длинное и

особое; здесь лишь —краткая наметка основных вех.

1933 год: с февраля восемь месяцев сидения в одиночной камере ДПЗ (Дома

Предварительного Заключения), а потом ссылка на три года в Новосибирск, вскоре

замененная ссылкой на такой же срок в Саратов.

1936 год: «по отбытии ссылки» —разрешение поселиться в Кашире, но отнюдь

не вернуться домой, к семье, в Царское Село.

1937 год, сентябрь: арест в Кашире, перевод в Москву, в Бутырскую тюрьму, в об-

щие камеры, где пребывал год и три четверти.

1939 год, июнь: освобождение, без новой ссылки, но и без права вернуться домой, в

Царское Село. Удавалось бывать там только хитростью, прописываясь «временно».

Так прошло время до начала войны и до занятия германскими войсками Царско-

го Села 17 сентября 1941 года.

Обвинения?

1. Был «идейно-организационным центром народничества» (обвинение 1933-го

года).

2. Продолжал после ссылки «контрреволюционную деятельность» в Москве, про-

живая в Кашире (обвинение 1937-го года).

3. Покупал в 1921-м году берданку, подготовляя вооруженное восстание против

советской власти (обвинение 1937 года).

4. На втором Съезде Советов, в апреле 1918 года, произнес антибольшевистскую

речь и «был стащен за ногу с кафедры одним из возмущенных коммунистов, ныне го-

товым подтвердить свои слова на очной ставке» (обвинение 1938-го года).

Не привожу всех таких обвинений (десятки!), столь же серьезных, но останов-

люсь еще на одном, самом замечательном, однако требующем небольшого предисло-

вия. А пока скажу: само собой понятно, что берданки я никогда не покупал («и как это

вы не понимали, что нельзя же берданкой бороться с танками!» —играя в наивность,

удивлялся следователь); на Съезде Советов вообще не был (хотя достоверный лже-

свидетель и стащил меня там за ногу с кафедры; «контрреволюционная деятельность»

моя в Кашире и Москве заключалась, очевидно, в комментировании большого тома

(40 печатных листов) для Государственного Литературного Музея в Москве —«Пись-

ма Андрея Белого к Иванову-Разумнику 1912-1932 гг.» Но самое фантастическое обви-

нение —впереди; к нему, однако, и требуется небольшое предисловие.

В камере № 113 Бутырской тюрьмы, в конце 1936-го года, сидело нас не так мно-

го —всего человек 60 на 24 места; среди нас один моряк, который служил свыше года

в Париже, в торговом секторе полпредства; а полпредом (т. е. послом) был тогда «то-

варищ Потемкин», к началу 1939-го года ставший заместителем и помощником Мо-

лотова (а может быть к тому времени уже дисквалифицированный и назначенный

народным комиссаром просвещения РСФСР, не помню). Так вот, моряк этот вернулся

как-то вечером с допроса в очень подавленном настроении и с явными признаками на

лице весьма веских «аргументов» следователя. Впрочем, он был подавлен не самым

фактом этих аргументов, а своим «добровольным» признанием в том, в чем он был

столь же виновен, как я в покупке берданки. А именно: он признался, что в 1937-м

году, в Париже, полпред Потемкин организовал среди членов полпредства боевую

троцкистскую организацию, в которой и он, моряк, принимал участие...

Конечно, все это фантастично: фантастично то, что органы НКВД составляют

лживый протокол о человеке, являющемся в это же самое время заместителем комис-

сара по иностранным делам; еще фантастичнее то, что такому протоколу не дается

никакого хода. Он остается лежать в делах НКВД —«на всякий случай»: авось приго-

дится, авось можно будет арестовать и товарища Потемкина, так вот обвинение уже и

готово, и достоверный лжесвидетель налицо...

«То ли еще бывало!» —в эти ежовские времена...

После этого предисловия возвращаюсь к обвинению против меня; помню, что

оно было предъявлено мне в виде новогоднего подарка 31 декабря 1937-го года:

«В апреле 1936-го года, временно пребывая в Ленинграде, имел в подпольной

явочной квартире свидание с академиком Е. В. Тарле, с которым вел беседу по поводу

участия в ответственном министерстве после свержения советской власти».

Та же история, что и с Потемкиным. Академика Тарле я никогда в жизни не ви-

дел, ни «подпольно», ни «надпольно», даже портрета его не видал —и не знаю: с бородой он или бритый, с шевелюрой или лысый... Но представьте себе, что я согласил-

ся бы показать все то, что требовал следователь: в архивах НКВД лежало бы готовое

обвинение, если бы представился удобный случай изъять из обращения академика

Тарле. А я по наивности подумал тогда, что почтенный академик, обвиняемый в та-

ком преступлении, наверное уже арестован... Ничуть не бывало! Он и не подозревал,

какие сети хочет сплести вокруг него НКВД, благоденствовал и продолжает благоде-

нствовать даже до сего дня.

Повторяю: все это на грани фантастики: но ведь в Стране Советов всем извест-

но, что девяносто девять процентов обвинений, предъявляемых ЧК, ГПУ, НКВД, Гос-

обезом или как бы они там ни назывались —сплошная ложь, фантастика, никого из

обвиняемых не удивляющая.

В заключение —существенная оговорка: да не подумает читатель, что, рассказы-

вая обо всем пережитом, я считаю себя страдальцем, столь жестоко претерпевшим от

советской власти: годы тюрем и скитаний! В том то и дело, что сравнительно с други-

ми (миллионами!) претерпел я очень мало: не был приговорен к изолятору, не сидел

в концлагерях, в ссылке был в больших городах, во время допросов никогда не подвер-

гался никаким веским «аргументам» следователя, —многие ли могли этим похвас-

таться? Конечно —европейские понятия о праве совершенно иные; но ведь я расска-

зываю о жизни в Стране Советов, где моя судьба была еще одной из легчайших.

Чтобы закончить о себе —скажу еще о событиях самого последнего времени. За

четыре десятилетия моей писательской деятельности я постепенно «обрастал» книга-

ми; один небольшой шкап с книгами обратился к 1941 году в одиннадцать больших

шкапов с десятью тысячами томов. Одновременно с этим в течение ряда лет и десяти-

летий накопился очень большой литературный архив, с драгоценными рукописными

материалами (Блок, Белый, Сологуб, Ремизов, Клюев, Есенин, Замятин и многие дру-

гие), десятки папок, тысячи писем, два громадных шкапа.

Осенью 1941-го года наш небольшой деревянный домик в Царском Селе, на са-

мой окраине города —оказался в то же время и на самой линии фронта. Разрушение

его началось бомбами с аэропланов в августе-сентябре и закончилось артиллерийски-

ми снарядами зимою 1941-1942 года. Когда я посетил его в последний раз —библио-

тека и архив представляли собою сплошную кипу бумаги, истоптанной солдатскими

сапогами на полу всех трех комнат домика; теперь от него осталось одно только вос-

поминание...

Ничего не поделаешь: такова, видно, моя писательская судьба...

Но —довольно о себе; интереснее (и для читателей и для меня) общий рассказ

о судьбах писателей, ПОГИБШИХ за эту четверть века (расстрел, изолятор, конц-

лагерь, самоубийство), о ЗАДУШЕННЫХ цензурой и потому замолчавших, ПРИ-

СПОСОБИВШИХСЯ и потому процветавших. «Ему же честь —честь», как сказано

в Писании...

Воспоминания эти хочу предварить небольшой «концовкой» к настоящему очер-

ку, которая одновременно послужит и «заставкой» к очерку следующему —о Федоре

Сологубе.

Сологуб до конца дней своих (он умер в декабре 1927 г.) люто ненавидел советскую

власть, а большевиков не называл иначе, как «туполобые». Жил он в 1923—924 гг. в

Царском Селе, стена в стену с нашей квартирой на Колпинской улице, и ежеднев-

но —в ответ на мой условный стук в стену —приходил к нашему послеобеденному

чаю. Как то раз, летом 1924 г., он пришел мрачный, насупленный, сел за стакан чая,

помолчал —и неожиданно спросил:

—Как вы думаете, долго ли еще останутся у власти туполобые?

Не имея возможности серьезно ответить на такой вопрос, я отделался шуткой:

—По историческим аналогиям, дорогой Федор Кузьмич: в России триста лет

стояли у власти татары, триста лет царили Романовы, вот и большевики пришли к

власти на триста лет...

Сологуб очень —и по-серьезному —рассердился:

—Какой вздор: теперь —век телеграфов, телефонов, радио, аэропланов! Вре-

мя летит безмерно быстрее, чем в эпоху Романовых или татар! Триста лет! Теперь не

средние века с их ползучим временем!

—Ну, хорошо, Федор Кузьмич, пусть так; сколько же времени, по вашему, боль-

шевики будут стоять у власти?

Сологуб сперва серьезно задумался, потом искорки юмора блеснули у него в гла-

зах (он был чудесный юморист, о чем знали только немногие) и как будто нехотя, но с

полной серьезностью (что было особенно пикантно) он ответил:

—Ну... лет двести!

И тут же сам расхохотался.

Я охотно подарил Сологубу сто лет: триста или двести лет —не все ли равно? И

неужели нашему поколению так и остаться навсегда при второй (кошмарной!) жизни

султана Махмуда? Неужели так и задохнемся мы под водой?

При подобных вопросах всегда неутешительно вспоминался мне один эпизод из

истории средних веков с их «ползучим временем»; ведь у истории другие масштабы и

сроки, чем у нас.

Последний крестовый поход закончился большой неожиданностью: крестоносцы,

идя в Палестину через Византию, решили, что Константинополь нисколько не хуже Иеру-

салима, а потому взяли столицу Византии и вообще овладели всей европейской частью

этого государства; император Комнен вынужден был бежать в свои малоазиатские владе-

ния. Это было в 1204 году. Мой гимназический учебник истории (ведь вот запомнилось

же на целые полвека!) бесстрастно и кратко продолжал и заканчивал:

...«Власть крестоносцев была непродолжительна; уже в 1264 году внук изгнанного

императора в свою очередь изгнал крестоносцев из Византии»...

«Непродолжительна», —благодарю вас! Шестьдесят лет!

Триста, двести, шестьдесят лет —небольшие сроки для народа, хоть и весьма

разные; для отдельного человека между ними почти нет разницы, и юмор Федора

Сологуба в этом случае вполне уместен.

Но история умеет делать иногда и неожиданные подарки. Вместо шестидесяти,

двухсот или трехсот лет она иной раз укладывает события огромного масштаба на

протяжении какой-нибудь четверти века, —время уже соизмеримое с длительностью

человеческой жизни. Так, например, от начала французской революции до Ватерлоо

(ее конца) прошло ровно двадцать пять лет. И с октября 1917 г. четверть века заканчи-

вается как раз в нынешнем 1942 году...