«открытое предписание»

Александр Карлович Бошняк — очень важный человек в истории тех лет, однако ни в одном официальном документе его имя не было прямо обозначено: только один раз косвенно (в «Донесении Следственной комиссии») — «агент графа Витта». Впервые об этих людях будет громко объявлено с парижской кафедры шестнадцать лет спустя — 7 июня 1842 года. Адам Мицкевич, в последней лекции «второго курса» своего чтения о славянских литературах, расскажет:

«Сын польского генерала и гречанки, граф Витт сам не знал толком, к какой национальности он принадлежит и какую религию исповедует. Он был ревностным представителем иностранной партии, существовавшей тогда в России. Он возглавлял в ту пору полицейские власти в южных губерниях. Граф Витт уже имел сведения о существовании заговора от одного из своих агентов, фамилию которого я назову, так как она не упоминается ни в одном официальном документе, ни в одной истории, от некоего Бошняка, предателя, шпиона, более ловкого, нежели все известные герои этого рода в романах Купера.

Этот Бошняк, литератор <...> всюду сопровождал графа Витта под видом натуралиста. Он хорошо говорил чуть ли не на всех языках, сумел втереться в разные тайные общества, и он сообщал графу Витту секретные сведения о заговоре»1.

Современники свидетельствуют, что Бошняк, человек просвещенный, в юности учившийся вместе с Жуковским, обедавший с Вяземским и Карамзиным, рассматривался другими просвещенными людьми как представитель своего круга, что почти ограждало его от подозрений в связях с властью, доносительстве.

Великий польский поэт сам был под надзором Витта — Бошняка и чудом уцелел2. Возможно, Мицкевич сумел позже кое-что рассказать Пушкину об опасности, которой тот подвергался еще на юге, находясь в сфере наблюдения Ивана Осиповича Витта; однако лишь в 1870-х годах Анненков впервые предал гласности факт, что некий агент невидимо кружил над Пушкиным летом 1826 года3.

А. А. Шилов и Б. Л. Модзалевский опубликовали черновой отчет Бошняка о проверке лояльности Пушкина. Он начинается со следующего вступления:

«Командиру резервного кавалерийского корпуса генерал-лейтенанту графу Витту.

Коллегии иностранных дел от коллежского советника

Бошняка

Рапорт

Вследствие словесного приказания вашего сиятельства, отъехав Псковской губернии в город Новоржев для препорученного исследования, текущего года, июля 19-го дня, окончил я оное того же месяца 24-го числа вечером, почему и отправил ожидавшего меня на станции Бежаницах фельдъегеря Блинкова 25-го числа в 8 часов утра обратно в С.-Петербург. Что ж найдено мною, прямо касающегося до известного предмета, равно как и до других, довольно важных обстоятельств, изъяснено в двух прилагаемых при сем записках под литерами А и В. Равным образом честь имею при сем представить для препровождения куда следует выданный под мою расписку из канцелярии дежурства его императорского величества и оставшийся без употребления открытый лист за № 1273 на имя фельдъегеря Блинкова, также и отчет в издержанных на прогоны деньгах из числа выданных из той же канцелярии на оные 300 рублей, оставшиеся от которых 51 р. 70 к. при сем же прилагаются.

Москва. Августа 1-го 1826».

Прилагаемые к рапорту документы не оставляли сомнения, что «препорученное исследование» касалось поэта. Упомянутый же в нем (но к тому времени не обнаруженный) открытый лист за № 1273, понятно, был не чем иным, как «ордером» на арест, документом куда, в случае надобности, можно было вписать имя Пушкина.

Кажется, никогда не ставился вопрос о «ведомственном происхождении» этой командировки: какое отношение Витт, начальник южных военных поселений, имел летом 1826 года к Пушкину? Отчего именно по его «словесному приказанию» некто едет, да еще с «открытым листом № 1273» — проверять Пушкина?

Оказалось, что еще существуют некоторые неосвоенные архивные и литературные резервы, позволяющие углубиться в ту секретную игру, что разворачивалась вокруг великого поэта и которая, как говорилось, составляет важную часть его «невидимой биографии».

Вернемся несколько назад.

Разнообразные биографические сведения об Иване (Яне) Осиповиче Витте (1781—1840)1 (к сожалению, не опирающиеся на его бесследно исчезнувший семейный архив2) позволяют ясно представить эту личность: маленького смуглого человека, чрезвычайно хитрого, по существу, малограмотного, но умеющего производить (особенно на высший генералитет Николая I) впечатление исключительной образованности и начитанности; нечистый на руку, необыкновенно ленивый, но в ответственные, краткие моменты — очень дельный администратор (у которого «ртуть в жилах», — заметит ненавидящий его Ф. Ф. Вигель); Витт — это интриган, умеющий надеть любую маску, прославленный донжуан, вкрадчивый карьерист, крупный мастер сыска и провокаций. Великий князь Константин Павлович, впрочем, еще с юных лет испытывавший к Витту острую неприязнь, в декабре 1825 года писал Дибичу: «Генерал Витт такой негодяй, каких свет еще не производил: религия, закон, честность для него не существуют. Словом, это человек, как говорят французы, достойный виселицы»1.

Быстрой карьерой (в 20 лет полковник) Витт был обязан в значительной степени родственным связям с виднейшими польскими и русскими аристократами, которыми его наградил знаменитый отчим граф Станислав Щенсный Потоцкий;2 впрочем, быстро продвигаясь в чинах, Витт не снискал славы знаменитого воина: когда на маневрах предводительствуемая им сторона начала безо всякой видимой причины отступать, генерал Ермолов объяснил изумленному Николаю I: «Вероятно, Витт принимает это дело за настоящее...» Зато очень рано генерал был оценен Александром I (как позже и Николаем I) за услуги «особого рода»; видимо, первые уроки были даны еще в детстве: мать Витта, знаменитейшая красавица Софья Витт3, еще в 1780-х годах «приобрела расположение самого светлейшего <Потемкина>, который давал ей тайные политические поручения»4. Началом своей «секретной карьеры» Витт считал 1809 год. В 1811 году он, вероятно, возглавлял полицейский сыск в польских провинциях. В дальнейшем, находясь фактически во главе военных поселений южной России, Витт сумел сохранить особое расположение Александра I, несмотря на гигантский перерасход сумм (о чем было известно декабристам), а также ревнивую ненависть Аракчеева.

Весьма осведомленный А. Ланжерон свидетельствовал: «Абсолютное доверие, которым почтил Витта в последний период своего царствования император Александр ; его, если можно так выразиться, слепота насчет Витта (если только это доверие не было основано на необходимости, которую император испытывал в нем) — все это было настолько удивительно, что все окружение государя и вся армия испытывали к Витту ненависть, столь же активную, сколько преувеличенную»1.

В делах канцелярии Главного штаба сохранились некоторые документы, намекающие на тайную деятельность генерала. Дибич писал о нем: «Он человек чрезвычайно полезный в особенных обстоятельствах и способен к особенным должностям». 11 января 1823 года Дибич «по высочайшему повелению» предписывал киевскому губернатору «обратить должное внимание на изустное поручение, кое к вам имеет генерал-лейтенант граф Витт»2.

«Император поручил мне три больших дела», — хвалился Витт «бофреру» Киселеву 4 мая 1823 года. Одной из этих работ было главное управление Ришельевским лицеем в Одессе, возможным рассадником вольномыслия на юге; почти совершенно развалив это учебное заведение (в котором хозяйничали адъютанты генерала и горничная его возлюбленной Каролины Собаньской), Витт тем не менее благодаря этой должности осуществлял секретное наблюдение за польскими профессорами, что внезапно привело и к «находкам», касающимся декабристов.

Втереться в доверие к оппозиционным и революционным кругам генералу помогла уже отмеченная постоянная его вражда с Аракчеевым3. Пушкину, не знавшему, конечно, о тайной деятельности Витта, могла, между прочим, импонировать и его неприязнь к Воронцову: рассчитывая без успеха на пост новороссийского генерал-губернатора, Витт, как свидетельствуют современники, имел от царя секретные инструкции — наблюдать за «склонным к либерализму» Воронцовым...1

Витт был связан с провокатором Шервудом, однако главными его агентами были два человека: Каролина Собаньская, урожденная Ржевуская, многолетняя гражданская, а позже и законная супруга генерала; с апреля 1825 года возникает фигура Бошняка2, отставного коллежского асессора, естествоиспытателя, костромского дворянина, оказавшегося на юге после получения по наследству имения близ Елисаветграда («столицы» южных военных поселений, где находилась штаб-квартира Витта).

Сведения о начале шпионской карьеры Бошняка противоречивы. Потомки утверждали, будто он был «бесхарактерной жертвой хитрого Витта»;3 согласно хвастливым рассказам самого генерала, воспроизведенным много лет спустя Ксаверием Браницким, Витт завербовал Бошняка, действительно «склонявшегося к вольнодумству», угрозой ареста, расправы...

Для более полной характеристики тех лиц, что летом 1826-го устремляются на Пушкина, отметим существование версии, будто и сам генерал Витт работал «надвое»: согласно Браницкому, Витт утверждал, что «вначале собирался примкнуть к заговору, полагая, что дело шло о свержении всесильного Аракчеева, отвратительного великого визиря Руси». Однако затем Витт будто бы догадался об истинной сущности заговора, и «все колебания показались преступными»4. Это удивительным образом совпадает с замечанием Мицкевича, что «граф не спешил предупредить правительство. С одной стороны, он хорошо знал генерала Аракчеева, в ту пору облеченного императором всей полнотой власти. С другой стороны, хотел выяснить, каковы планы заговорщиков и средства, которыми они располагали. Но донос Шервуда заставил Витта послать рапорт в Петербург»1. С этим согласуется и любопытная версия декабриста Сергея Волконского, который писал о превращении Бошняка в тайного агента: «При его образованности, уме и жажде деятельности помещичий быт представлял ему круг слишком тесный. Он хотел вырваться на обширное поприще и ошибся»2.

Возможно, в самом начале и наблюдались какие-то сомнения Бошняка, однако летом 1825 года он уже верой, правдой и охотой служит могущественному генералу.

Разумеется, объяснения родственников Бошняка, будто его падение вызвано «неровностями характера», совершенно недостаточны. Однако для истории секретной поездки к Пушкину интересно воспоминание племянника (тоже Александра Бошняка): «Дядя <...> признавался моему отцу, что поэзия входившего тогда в славу Пушкина ему вовсе не нравится, но что он принужден восхвалять его, так как кругом его расточаются похвалы явившемуся поэту»3.

Ф. Ф. Вигель в своих записках говорит о тайной деятельности Витта и Собаньской как о широко известном факте, но он вспоминает много лет спустя4 («служба» Собаньской получила огласку, начиная с подавления польского восстания в 1831 году)5. В начале же 1820-х годов на юге, разумеется, ни Пушкин, ни южные декабристы обо всем этом не подозревали, да и Мицкевич многое осознал позже. Как известно, Пушкин еще незадолго до отъезда на север в 1824 году хлопотал об устройстве в ведомстве Витта, наверное, самого неподходящего для этого ведомства человека в России — Вильгельма Кюхельбекера...6

В 1825 году Витт, с помощью Собаньской и Бошняка получает важные сведения о южных декабристах и представляет их верховным властям7. Однако зимой и весной 1826 года Витт, как это видно по его переписке, сидя на юге, сильно взволнован: Бошняк находится в Петербурге уже несколько месяцев1, давая необходимые показания против Лихарева, Давыдова и других декабристов; враг Витта Аракчеев явно не играет особой роли при новом дворе. Ситуация для карьеры генерала-интригана кажется очень благоприятной, он рвется с юга в Петербург, но пока его не призывают. В начале 1826 года Витт просится в отпуск в столицу, но получает через Дибича отказ: «Буде же, ваше сиятельство, имеете сообщить что-либо особенно важное и лично его величеству, то в таком случае можете донести об оном государю-императору в собственные руки в особом пакете на мое имя»2. Тогда Витт ответил любопытной демонстрацией своих особых заслуг: «...Всемилостивейший государь! Позвольте мне еще присовокупить, что блаженной памяти покойный государь удостаивал меня вполне своего доверия; еще с 1809 года и до последней минуты своей жизни возлагал на меня поручения особенной важности, поручения, большей частью никому, кроме его величества и меня, не известные; что по сим поручениям я имел счастье доносить прямо его императорскому величеству, и что ни от кого, кроме как лично от самого покойного государя, об известных ему предметах я не получал ни наставлений, ни разрешений, и потому ежегодно по одному или по два раза, смотря по обстоятельствам, приезжал я в столицу или в место пребывания его императорского величества и, доложа ему лично о нужном, принимал словесные государя приказания. Поелику сии поручения касались разнообразных предметов и часто требуют пространных объяснений, то, желая очистить себя совершенно по всему до меня возложенному, и осмеливаюсь я всеподданнейше испрашивать счастия лично быть допущенну к вашему императорскому величеству»3.

Верный помощник Александр Бошняк также не упускает случая подыграть шефу. 25 марта 1826 года он сообщал следственному комитету: «Почитаю нужным прибавить, что я сообщил здесь только те сведения, которые получил чрез Лихарева и Давыдова; что, вероятно, граф Витт имел и других, кроме меня, агентов и, может быть, снабжен по предмету открытого мною заговора и еще некоторыми добавочными сведениями»1.

Витт действует и через своего родственника Киселева (которого, впрочем, по некоторым сведениям, так же готов был предать, как и погубленных прежде декабристов)2.

Наконец, желание генерала-шпиона сбылось: получен долгожданный вызов в столицу, и от его ловкости зависит дальнейшая фортуна. Витт прибывает в столицу между 23 и 25 мая 1826 года3, а 14 июня извещает П. Д. Киселева: «Зная, сколько вы принимаете участия во всем, что до меня касается, я с удовольствием сообщаю вам, дорогой Киселев, что польщен добротой ко мне его величества, что он много работает со мною и что он прекрасно видит положение вещей. Он очарован состоянием моих поселений и много занимается ими...»4

В архивах сохранились разнообразные следы той работы — бурной активности Витта, обращенной на самые разные предметы.

Для начала на нового императора обрушиваются одиннадцать заранее подготовленных докладных записок Витта5. Из них шесть касались специальных, чисто военных предметов (в основном военных поселений), остальные же относились к более общим вопросам. Особенно любопытна «Записка о недостатках нынешнего воспитания российского дворянства и средствах обратить оное совершенно на пользу императорской военной и гражданской службы». Документ находится в ряду других подобных, которые правительство требовало в это время (позже и Пушкину предложат составить «Записку о народном воспитании»). Витт всеми силами стремится подыграть новому монарху; обрушившись на домашнее воспитание и «благовоспитанную полуученость», генерал рисует «отрицательный тип», в котором легко узнать карикатуру на молодого человека декабристского круга: «Он есть невежда, исполненный самоуверенности и самолюбия, мечтающий присвоенными звуками языка иноземного изумлять слушателей или выученными отрывками стихов, им выкраденными, каламбурами, стяжать удивление модного света; одним словом, так называемый благовоспитанный человек есть полуиноземец, не имеющий никакого основательного сведения, но только немногие поверхностные познания, которые умеет он употреблять с успехом для ослепления больших против него невежд, космополит, изучавшийся нравственности в Дидероте, религии в Вольтере, мечтающий о переворотах и свободе, неспособный ни к какому занятию, ни к какой службе»1.

Эта записка, как и другие, была в общем принята наверху весьма одобрительно2. Даты прохождения записок Витта хорошо видны по сопроводительным пометам: меду 15 июня и 4 июля 1826 года.

В числе работ, которыми генерал и царь были заняты в июне — июле 1826 года, — поощрение выдающегося сыщика Бошняка. Последний просил дать ему два гражданских чина сразу; сошлись на одном чине и наградных деньгах. «Бошняк, — докладывал царю дежурный генерал, — желает получить денежное воспомоществование, быть приняту в службу коллежским советником в иностранной коллегии, с тем, чтобы находиться при генерал-лейтенанте Витте»3. 15 июля 1826 года, через день после казни декабристов, царь одобрил записку и велел выдать Бошняку «из кабинета единовременно в воспомоществование три тысячи рублей ассигнациями»4.

Четыре дня спустя Бошняк уже пускается в путь, в Псковскую губернию к Пушкину: важный экзамен, проверка на первом царевом деле!

Очевидно, устное распоряжение царя было передано Виттом одновременно с выдачей тридцати сребреников; Николай I 19 июля находился уже в Торжке, по дороге в Москву, на коронацию5.

В чем же причина столь грозных распоряжений насчет поэта в тот момент, когда следствие над декабристами закончено и приговор исполнен?

В черновом отчете, опубликованном Шиловым и Модзалевский, Бошняк, как известно, упоминает об отставном генерал-майоре Павле Сергеевиче Пущине, «от которого вышли все слухи, сделавшиеся причиной моего отправления»1.

Среди специалистов возникло разноречие: то ли отставной генерал Павел Пущин (кишиневский приятель Пушкина, руководитель масонской ложи «Овидий») сообщил «куда не следует» порочащие поэта сведения, то ли тайная полиция использует какой-то перехваченный разговор. Последняя версия, конечно, более вероятна: отношения прежних кишиневских приятелей, ныне оказавшихся в Псковской глуши2, хотя и охладились — но все же продолжались; П. С. Пущин (попавший позже в «Алфавит» декабристов) не стремился вернуть карьеру; да и по сообщению самого Бошняка, посетившего П. С. Пущина 23 июля 1826 года в его имении, тот не пускался в опасную откровенность. Возможный ключ к этой истории — в кратком сообщении о лицах, прибывших в Санкт-Петербург между 6 и 9 июня 1826 года: среди них — «отставной генерал-майор П. С. Пущин»3. Понятно, прибытие в столицу опального, подозреваемого генерала не прошло незамеченным: в эти дни уже шел суд над декабристами. Без всяких сомнений можно утверждать, что за Пущиным установили бдительное наблюдение, и одна (а может быть, и не одна) из произнесенных где-то фраз была доставлена наверх. Мы не беремся точно восстанавливать сказанные слова, а также интерпретацию их доносчиком, но, как видно из рапорта Бошняка, П. С. Пущин упомянул о Пушкине как вольнодумце. Можно было понять, что вольные мысли поэтом не очень скрываются, а проявляются в разговорах и даже «пущенных в народ песнях», и все это — недавно, сейчас. Совершенно естественно, что сведения, переданные Николаю I, были тут же сообщены Витту: во-первых, как мы уже знаем, именно в июне и начале июля Витт постоянно работает с императором (письмо Киселеву от 14 июня!), во-вторых, важным элементом этой работы, конечно, были те особенные задания по части сыска, которые Витт успешно выполнял на юге России. Павел Пущин, как «человек с юга», относился к сфере его компетенции; Пушкин до лета 1824 года тоже находился «под тенью Витта». Сведения о Пушкине, добытые у Павла Пущина, таким образом, были темой, о которой верховная власть сочла нужным посоветоваться с генералом Виттом. Поскольку в задание Бошняка — как видно из отчета — не входила проверка благонадежности генерала Пущина, ясно, что власть была напугана и рассержена только перехваченной информацией о Пушкине: агитация среди народа в роковые дни суда и казни! К тому же именно новые, только что «выпущенные» Пушкиным песни — вот чего искали в «плетневской истории» и вот что «нашли» сейчас... Царь дает устное распоряжение Витту и Дибичу. Витт объясняет задачу Бошняку (человеку, которому «вовсе не нравится» поэзия Пушкина, но «принужденному восхвалять...»!). Бошняк отправляется в канцелярию дежурного генерала Главного штаба, где Дибич уже приготовил ему прогонные; при этом открытый лист № 1273 вручается фельдъегерю Блинкову.

Кроме пушкинского вопроса, Бошняку дано приказание заняться и другими: тайно произвести наблюдения в тех губерниях, через которые будет проезжать, и доложить о настроениях, злоупотреблениях и т. п. В этом отношении командировка Бошняка довольно типична: летом 1826 года не в одну губернию отправляются подобные более или менее засекреченные гонцы. Только по материалам Главного штаба видно, что была произведена проверка Нижегородской, Казанской, Симбирской, Саратовской, Пензенской, губерний; специальные чиновники исследуют Курскую, Архангельскую губернии...1 Общая обстановка тревоги, ожидания, паники порождает поток разнообразных доносов и «открытий»2.

Фельдъегерь Блинков с открытым листом дожидался на станции Бежаницы, а Бошняк с 20 по 24 июля, ловко прикидываясь странствующим ботаником, расспрашивает о поведении Пушкина, опасных стихах, песнях, разговорах разных обитателей Псковской губернии: хозяина Новоржевской гостиницы Катосова, уездного судью Толстого, смотрителя по винной части Трояновского, уездного заседателя Чихачева, помещика Львова, отставного генерала Павла Сергеевича Пущина и его семейство, крестьянина Ивана Столарева; беседует за крепкой наливкой со знаменитым Святогорским игуменом Ионой1, расспрашивает некоего крестьянина деревни Губиной, по соседству с Михайловским (Пушкин же, напомним, в эти дни играет в карты и показывается лекарю в Пскове, а затем, не торопясь и ни о чем не подозревая, возвращается в родную тюрьму — Михайловское).

Опытный агент Бошняк собирает множество сведений о поэте, из которых самым опасным с правительственной точки зрения было свидетельство о том, что поэт «иногда ездит верхом и, достигнув цели своего путешествия, приказывает человеку своему отпустить лошадь одну, говоря, что всякое животное имеет право на свободу»2.

Тем не менее серьезных улик не имеется, и 25 июля в 8 часов утра Бошняк отправляет фельдъегеря Блинкова обратно в столицу сдавать невостребованный открытый лист № 1273. Агент, как видно из публикации Модзалевского и Шилова, приступает ко второй части задания, и раздел «В» его отчета содержит впечатляющие подробности о разных колоритных мошенничествах (например, о том, что в Лифляндской губернии жители «перестали умирать», ибо документы умерших переходят к заинтересованным лицам, которые, прикрываясь «мертвыми душами», могут убегать, совершать преступления и т. п.); на страницах чернового отчета — жестокие убийства крестьян помещиками, слабость и нерешительность псковского губернатора Адеркаса («добрый человек, но слишком беден!»), волнения крестьян Гжатского уезда, проделки новоржевского помещика отставного поручика Голубцова, который «за несколько дней до 14 декабря, проезжая через станцию Крицы в товариществе с толстым, усатым мужчиной и с шутом, настоящим или ложным, хотел уверить смотрителя, что великий князь Константин Павлович проехал в Петербург по тракту в закрытой кибитке...»1.

Исколесив за две недели четыре губернии, Бошняк доставляет свой отчет в Москву, куда на коронационные торжества, вслед за царем, прибывают Дибич, Витт и другие управляющие персоны. Прежде чем подать высокому начальству окончательный текст отчета, Бошняк свои повседневные дневниковые записи (на французском языке) превратил в черновой вариант рапорта, закончив эту работу в Москве 1 августа 1826 года2. Черновик отчета (а также предшествующие ему записи) Бошняку тоже приказано было сдать, дабы кто-нибудь не узнал чего-нибудь. Девяносто лет спустя черновые бумаги были впервые обнаружены в архиве III Отделения, и, как уже известно, затем опубликованы А. А. Шиловым и Б. Л. Модзалевский.

Между тем камер-фурьерский журнал, дневник придворных событий 1826 года, сообщает подробности длительных и пышных коронационных торжеств во второй столице — тех торжеств, о которых сохранились многообразные воспоминания, и в их числе — одного мальчика, наблюдавшего все это.

«Победу Николая над пятью торжествовали в Москве молебствием. Середь Кремля митрополит Филарет благодарил бога за убийства. Вся царская фамилия молилась, около нее сенат, министры, а кругом, на огромном пространстве, стояли густые массы гвардии, коленопреклоненные, без кивера, и тоже молились; пушки гремели с высот Кремля.

Никогда виселицы не имели такого торжества; Николай понял важность победы!

Мальчиком четырнадцати лет, потерянным в толпе, я был на этом молебствии, и тут, перед алтарем, оскверненным кровавой молитвой, я клялся отомстить казненных и обрекал себя на борьбу с этим троном, с этим алтарем, с этими пушками3. Согласно камер-фурьерскому журналу, каждый день Николая начинался с доклада Дибича о всех главнейших делах1. Впрочем, незадолго перед тем, 25 июня 1826 года, уже образовано III Отделение собственной его императорского величества канцелярии, и позже основные доклады царю будет делать Бенкендорф. В один из августовских дней переписанный набело отчет Бошняка, прочтенный и одобренный Виттом, был, несомненно, передан Дибичу и однажды утром доложен императору... Но где же этот беловик?

И где таинственный ордер, открытый лист № 1273, существование которого доказали А. А. Шилов и Б. Л. Модзалевский, но местонахождение которого оставалось неизвестным? Кроме сохранившихся в III Отделении черновиков, вроде бы ничего не осталось...

Москва, Лефортовский дворец. Центральный Государственный военно-исторический архив.

Российская империя была государством военным; управление же считалось «отеческим», и поэтому совсем не удивительно, что в фонде бывшего Главного штаба или канцелярии военного министра вдруг обнаруживаются, наряду с делами артиллерийскими, кавалерийскими и пехотными — документы, к примеру, о разливе реки Невы, или пьяной драке, или неурядицах, замеченных в отдельных губерниях. Один из документов, изученный автором этой книги в 1975 году, назывался соблазнительно: «Дело о разных сведениях, собранных коллежским советником Бошняком в Санкт-Петербургской, Псковской, Витебской, Смоленской губерниях на 25 листах. Начато 8 августа 1826 года, кончено 15 декабря 1826 года»2.

Первым листом этого дела была копия («Отпуск») некоего документа, основной экземпляр которого был передан в распоряжение Бошняка и его сопровождающего. Приведем полный текст:

«Открытое предписание.

Предъявитель сего фельдъегерь Блинков отправлен по высочайшему повелению Государя Императора для взятия и доставления по назначению, в случае надобности при опечатании и забрании бумаг, одного чиновника, в Псковской губернии находящегося, о коем имеет объявить при самом его арестовании.

Вследствие сего по Высочайшей воле его императорского величества предписывается, как военным начальникам, так и гражданским чиновникам, земскую полицию составляющим, по требованию фельдъегеря Блинкова оказывать ему тотчас содействие и вспомоществование к взятию и отправлению с ним того чиновника, о котором он объявит.

В Санкт-Петербурге. Июля 19-го дня 1826 года.

Подписал военный министр Татищев. № 1273».

У нас нет сомнений в том, кто подразумевается под «одним чиновником в Псковской губернии...». Номер предписания, 1273, совпадает с тем, что указан в черновом рапорте Бошняка на имя Витта.

Это ордер на арест Александра Сергеевича Пушкина (точнее — его «дубликат»), который был бы предъявлен, если бы только Бошняк получил хоть одно сведение, подтверждающее «перехваченный разговор» П. С. Пущина — о песне, будто распространяемой в народе, и т. п. Перед нами типичный документ, близкий к тем предписаниям, которые — правда, с вписанной фамилией — передавались разным фельдъегерям, отправлявшимся за тем или иным декабристом. Любопытно, что, как и «декабристские ордера», документ № 1273 подписан военным министром Татищевым, председателем следственной комиссии по делу декабристов.

Итак, судьба Пушкина снова была на волоске... Но не преувеличиваем ли мы реальную опасность этого обстоятельства для поэта? Разве он сам не желал предстать пред следственной комиссией: «Я бы, конечно, оправдался...» Бессмысленно слишком углубляться в несбывшееся, но все же заметим, что в случае ареста и привоза в столицу возможны были бы разные повороты судьбы: горячий, оскорбленный поэт легко мог бы повредить себе — и даже предвидел такую возможность, воображая разговор с Александром I: «Тут бы Пушкин разгорячился и наговорил мне много лишнего, я бы рассердился и сослал его в Сибирь, где бы он написал поэму Ермак или Кочум русским размером с рифмами» (XI, 24).

И разве не о том же смутные рассказы друзей насчет полного текста «Пророка», который поэт собирался предъявить Николаю I, если разговор не выйдет? Наконец, стечение неблагоприятных свидетельств, появление злополучного отрывка из «Андрея Шенье» — разве это не могло привести к новой ссылке или хотя бы к возвращению в старую — но уже без надежды; фактически (после истории с Плетневым) — без права издаваться? Что было бы в том случае с Пушкиным — лучше других понял Иван Иванович Пущин. Он, правда, имел в виду сибирское, каторжное житье — но размышления декабриста существенны для любого вида пушкинской неволи:

«Промысел <...> спасая его от нашей судьбы, сохранил Поэта для славы России. Положительно, сибирская жизнь <...> если б и не вовсе иссушила его могучий талант, то далеко не дала бы ему возможности достичь того развития, которое, к несчастью, и в другой сфере жизни несвоевременно было прервано»1.

Десять лет свободы, пусть призрачной, относительной, под Бенкендорфом и Николаем,— но ведь это годы Москвы, Арзрума, Болдина, Оренбурга, Петербурга, годы «Маленьких трагедий», «Медного всадника», последних глав «Онегина», «Повестей Белкина»...

Арест, захват, опала, возможно, лишили бы нас этого. Весной и летом 1826 года все зависело от случая, от пересечения разных, порою случайных, таинственных кривых, и на станции Бежаницы четыре дня скучает фельдъегерь, дожидаясь жертвы...

Однако вернемся к тому архивному делу, которое открывается документом №1273.

Напомним, что, судя по опубликованным черновикам, отчет Бошняка состоял из рапорта Витту и двух самостоятельных частей — раздел «А» о Пушкине, раздел «В» о состоянии Санкт-Петербургской, Псковской, Витебской, Смоленской губернии. В документе же из Военно-исторического архива сразу после «Открытого предписания», на листе 2, мы находим следующий текст, выполненный писарским почерком:

«В. Записка о различных сторонних сведениях, во время проезда через Санкт-Петербургскую, Псковскую, Витебскую, Смоленскую губернию собранных». После этого заглавия — первая фраза, полностью совпадающая с началом раздела «В» в известном черновом отчете Бошняка: «Предписано было мне не только разыскать касающееся до г. Пушкина, но не упускать из вида и прочих случаев, которые могли бы казаться мне не недостойными внимания»2. По пометам на листе видно, что текст был представлен 7 августа 1826 года Николаю I, что царь сделал при чтении некоторые карандашные замечания, а это вызвало соответствующую запись Дибича: «По секретной части. Для исполнения по отметкам». Далее идет текст, почти полностью повторяющий соответствующий раздел чернового отчета Бошняка;1 на полях запись Николая I, требующая все выяснить о «лифляндских паспортах», о дурном поведении отставного поручика Голубцова, о погубившем своих крестьян помещике Витебской губернии Дыммане... После окончания текста Бошняка — в деле идут копии запросов, немедленно посланных соответствующим губернаторам по соответствующим делам, и вот уже 20 августа 1826 года рижский генерал-губернатор Паулуччи сообщает об усилении надзора за паспортами в Прибалтике; 14 сентября он же рапортует о «праздной, развратной и буйной жизни» помещика Голубцова и его товарищей;2 а помещик Дымман «повальным обыском одобрен», ибо «не отыскалось точных улик», доказывающих убийство им двух крестьян, и лишь «наведено подозрение в жестоком якобы обращении с крестьянами приказчика Шабулевича и старосты Лукьянова, которые по сему поводу поручены под надзор...»3

Самые поздние даты в этом деле относятся к декабрю 1826 года: 4 декабря 1826 года дежурный генерал Потапов пересылает Бенкендорфу документ насчет буйного поручика Голубцова, а 14 декабря отмечено, что на эту тему Бенкендорф «имел честь объясниться» с Потаповым4.

Итак, перед нами прошло все делопроизводство по разделу «В», то есть второй части рапорта Бошняка. Но где раздел «А», который, несомненно, помещался в этом же комплексе — между «открытым предписанием» и второй частью отчета? Да и первые слова раздела «В» — «предписано было мне не только разыскать касающееся до г. Пушкина...» — выдают, что перед тем как раз шли листы, «касающиеся...».

Листов с разделом «А» нет. Их явно не было и тогда, когда дело сдавалось в архив и листы нумеровались. Более ста лет назад именно это дело изучал П. В. Анненков: заметив фразу «касающееся до г. Пушкина», он пытался проникнуть в ее скрытый смысл, но в конце концов записал: «Что доносил Бошняк о Пушкине, не мог ни от кого узнать»1. Не зная сокрытого в архиве III Отделения чернового отчета Бошняка, Анненков не мог также догадаться, в какого именно «чиновника, в Псковской губернии находящегося» целит «Открытое предписание № 1273».

В свою очередь, Шилов и Модзалевский не видели дела военного архива и не знали, на основании каких материалов Анненков пришел к выводу о слежке Бошняка за Пушкиным, а поэтому не смогли ввести в научный оборот «Открытое предписание № 1273» — ордер на арест поэта.

Наверное, как отмечалось, уже в конце 1826 года в «Деле № 385» после листа 1 — предписания сразу начиналась вторая часть отчета: слишком опасно было сохранять раздел «А» — документ, подробно рассказывающий о поездке шпиона, о том, как он кружил вокруг Пушкина, как фельдъегерь ждал на станции и «как все обошлось». Вероятно, прочитав, царь велел уничтожить пушкинскую часть отчета. Здесь та же логика, по какой 29 мая было велено из декабристских дел вырвать все опасные стихи, уничтожить копию перехваченного письма Пушкина к Плетневу, изъять донос о разговорах П. С. Пущина относительно Пушкина и т. д. Пожалуй, и открытое предписание было бы уничтожено, если бы в нем прямо упоминалось имя Пушкина, — но кто же догадается насчет «псковского чиновника»?

Впрочем, даже отсутствующие листы беловика позволяют кое-что восстановить в этом разделе секретной пушкинской биографии. Несомненно, царь читал первую часть отчета Бошняка тогда же, когда и вторую: утром 7 августа 1826 года. Так же несомненно, что на полях остались какие-то пометы, решавшие судьбу ссыльного поэта. 7 и 8 августа Дибич уже должен был дать ход этим пометам (как было сделано по всем без исключения замечаниям царя к разделу «В»)... Тут, однако, мы еще не все знаем: в августовские коронационные дни происходят какие-то существенные разговоры, обсуждения. Как следствие царских замечаний на полях отчета Бошняка возникает новое «Дело о чиновнике 10 класса Пушкине». В нем соединились все документы и материалы, относящиеся к освобождению поэта. Дело это прежде находилось (как видно из старой описи) даже в делопроизводственной близости от доклада сыскного агента: тот же фонд канцелярии дежурного генерала по секретной части (№ 36), та же опись — № 4 (847); номер дела 4221 (а отчет Бошняка — 385).

Новое дело было «начато 31 августа 1826 г.2 — решено 21 сентября 1826 г.». Но что же происходило в течение августа? Почему после отчета Бошняка, как будто снимавшего политические подозрения с поэта, за Пушкиным не послали сразу?

Разумеется, царь чрезвычайно занят: коронация, начавшаяся война с Персией. Однако текущие дела не останавливаются: 7 августа, в тот же день, когда докладывали о Пушкине, Николай расследовал огромные злоупотребления в Архангельском порту; 13 августа распоряжался рассмотрением сундука запечатанных бумаг недавно умершего графа Ф. В. Ростопчина3. Главный штаб и III Отделение работают на полную мощность.

Очевидно, в августе еще раз кладутся рядом показания декабристов «за» и «против», «плетневское дело», еще доносы, слухи — наконец и отчет Бошняка; как раз по инстанциям в начале августа приходит официальная просьба Пушкина, отосланная 19 июля вместе с медицинской справкой;4 на весы ложатся прежние ходатайства Карамзина и Жуковского: Карамзина уже нет, Жуковский за границей, но кто-то (Блудов, Дашков?), должно быть, напомнил об их мнении.

П. Е. Щеголев, опираясь на свидетельства Вигеля и других современников, высказал очень интересную и, к сожалению, за полвека не проверенную гипотезу: что именно в эти коронационные дни Бенкендорф успел доложить царю предварительные результаты расследования об «Андрее Шенье» и что Николай поэтому распорядился привезти Пушкина под надзором фельдъегеря, а во время беседы 8 сентября 1826 года спрашивал поэта и о стихах «На 14 декабря»1.

Так или иначе, но 28 августа Дибич записывает: «Высочайше повелено Пушкина призвать сюда...»2 И вот Дибич пишет «любезнейшее письмо» (точно знаем об этом факте от Пушкина, но само письмо не найдено), и 31 августа 1826 года за Пушкиным послано... А первая партия ссыльных декабристов в эти дни отправляется на восток; а Бошняк награжден орденом Святой Анны второй степени с алмазами, и ему назначено жалованье в пять тысяч рублей ежегодно; и Витт, награжденный алмазными знаками ордена Александра Невского, вскоре отправляется к себе на юг... А друзья рады первым известиям о свободе Пушкина: «Плачу добром за испуг,— успокаивал Дельвиг П. А. Осипову, очевидно, приславшую ему тревожный запрос о судьбе поэта. — Александр был представлен, говорил более часу и осыпан милостивым вниманием»3.

И Энгельгардт, директор Лицея, рад известиям о Пушкине, — но не без опасений и «назиданий»: 21 октября 1826 года пишет Вольховскому: «Пушкин получил позволение приехать в Петербург, вскоре сюда будет. Дай бог, в добрый час и впрок»4.

А какой-то московский друг, скорее всего Н. И. Бахтин, спешит обрадовать петербуржцев новостью о Пушкине, но и эта радость перехвачена тайной полицией: Дибич читает и 18 октября 1826 года передает Бенкендорфу (с просьбой «объясниться с ним») «Выписку из письма без подписи и без числа, поданного на почте в Москве 16 сентября 1826 года к Павлу Александровичу Катенину в Петербург»: «Вчера, почтеннейший Павел Александрович, узнал я, что Александр Пушкин в Москве, и, признаюсь, немало порадовался. Видно, и здоровье и обстоятельства его поправились: здесь уже говорят, что его приглашают в службу, и он нейдет, и его просят, и он неумолим и проч. <...>»1.

Пушкин едет с фельдъегерем, но «не как арестант», и параллельно едет и разбухает дело об «Андрее Шенье», грозит обогнать, помешать...

Пушкин входит в кремлевский дворец 8 сентября 1826 года. В камер-фурьерском журнале за этот день аудиенция не зафиксирована — зато на другой день особо выделено, что государь принял «французского автора Ансело»2 (и как тут не отметить, что через год этот «французский автор» напечатает у себя на родине перевод пушкинского «Кинжала» — тех самых строк, о которых так расспрашивали декабристов и которые столь усердно истреблялись в декабристских делах!).

Пушкин входит во дворец, и его спрашивают: «Где бы ты был?..»

Через четыре года Бенкендорф заверяет поэта: «Никогда, никакой полиции не давались распоряжения иметь за вами надзор» (XIV, 409).

Надзор за Александром Сергеевичем Пушкиным был снят в 1875 году.