Март — апрель

Проходит третий и четвертый месяц петербургского процесса и Михайловского ожидания. 16 апреля псковский гражданский губернатор Адеркас представляет генерал-губернатору Паулуччи и министру внутренних дел список лиц, состоящих под надзором полиции, где под третьим (и последним!) номером значится «коллежский секретарь Александр Пушкин — по Высочайшему повелению за распространение в письмах своих предосудительных и вредных мнений исключен из списка чиновников коллегии иностранных дел и выслан в 1824 году из Одессы по распоряжению Новороссийского генерал-губернатора для жительства Псковской губернии в имении родителей под присмотром полиции <...> Ведет себя очень хорошо, занимается сочинениями»3.

В первые весенние месяцы следователи время от времени получают от заключенных показания в том же духе, что и прежде: влияние Пушкина на мысли, сожжение его опасных стихов.

3 марта. Член Общества соединенных славян, прапорщик И. Ф. Шимков объясняет, откуда у него «стихи, наполненные мерзостным ругательством»: «найдены мною в местечке Белой Церкви 1824 года в августе месяце <...> написано II. ш. н., сие я почел за Пушкин <...>. Впоследствии времени я списал их собственною моею рукою»1.

8 марта. Комитет заслушивает Василия Давыдова, старинного пушкинского приятеля по Каменке: «У меня же никаких бумаг, до общества касающихся, не было, кроме учреждения десяти министерств, на одном листе сочинения Пестеля <...> еще были у меня некоторые стихи Пушкина и выписки из политических сочинений. Я все сие сжег, что и другие сделали»2.

Это отдельные, друг с другом не связанные, хотя и опасно накапливающиеся детали. Но вот возникает последовательная цепочка показаний. Еще 2 февраля с юга привезли арестованного Михаила Паскевича, штаб-ротмистра Белорусского гусарского принца Оранского полка. В его бумагах следователи находят два стихотворения, которые аттестуются как «богопротивные и в трепет приводящие»3.

Паскевич признался, что это перевод с французского двух стихотворных фрагментов, посвященных известному политическому событию, случившемуся в Париже в 1820 году, — убийству герцога Беррийского седельщиком Лувелем4. В деле Паскевича сохранились только те французские строки, с которых офицер сделал русский перевод; любопытно, что Паскевич (согласно его собственным показаниям), вырвал из контекста стихотворения, сочувственного к убитому члену королевской фамилии Бурбонов, «только то место, где убийца, стараясь идти на оное, <убийство> говорит для своего ободрения» (ситуация эта несколько напоминает историю с отрывком из пушкинского «Андрея Шенье», к которому прибавили заглавие «На 14 декабря»). Объясняя, откуда он почерпнул вольнодумческие и либеральные мысли», Паскевич ссылался на книги, «встречи с людьми такого мнения, а более от чтения вольных сочинений господина Пушкина»5.

Это показание было сделано 22 февраля6.

Вскоре начинается самый опасный для поэта момент процесса. 27 февраля привозят с юга члена Общества соединенных славян чиновника десятого класса Илью Иванова — а у него разные вольные стихи известных и неизвестных авторов.

Иванов не назвал сочинителей, заметив, что об этом лучше знают другие «соединенные славяне»: поручик Петр Громницкий, который и передал Иванову стихи, а также майор Михаил Спиридов и поручик Николай Лисовский1.

Почему Иванов не назвал имени авторов крамольных стихотворений, но сослался на товарищей? Не хотел их компрометировать? Думал, что товарищи тоже ответят неопределенно?

16 марта был допрошен Громницкий2 спрошенный не он ли сочинил стихи, найденные у Иванова, Громницкий отказался от опасной славы, но вспомнил, что осенью 1825 года в Лещинских лагерях Бестужев-Рюмин в присутствии Громницкого, Спиридова и Тютчева прочитал «Кинжал». «Произнесши стихи сии, Бестужев спросил: «Не желает ли кто иметь их?» И, немедленно переписав, вручил их Спиридову, у которого я после брал с тем, чтобы переписать, но, носивши при себе несколько дней, я потерял оные и теперь написал только то, что мог вспомнить. Но Бестужев должен знать их, ибо он очень твердо перечитывал их наизусть...»

Как известно, вместе с этим показанием сохранился записанный Громницкий текст «Кинжала», тщательно вымаранный следователями, но не выдранный из дела, так как на обороте находились важные показания. Впервые, кажется, следственным документом становились уже не ссылки на стихи Пушкина, но сами стихотворные строки...

Лемносский бог тебя сковал

Для рук бессмертной Немезиды...

17 марта опять был вызван Илья Иванов — снова уклончивый ответ.

Затем перерыв в процессе декабристов: привозят и хоронят Александра I, но в конце марта следствие с особой энергией пускается по пушкинскому следу (одновременно выясняя и круг читателей Михаила Паскевича).

31 марта. О «Кинжале» спрашивают Лисовского: неопределенный ответ. В тот же день допрос Тютчева и Спиридова. Они подтверждают, что слышали это и другие «неистовые стихотворения» от Бестужева-Рюмина, списали у него и распространили. Несколько показаний (Иванов, Лисовский, Громницкий, Тютчев, Спиридов) ведут к одному из пяти главнейших — Бестужеву-Рюмину. При этом сохраняется уже прежде выявившееся «единство судеб» Пушкина и Паскевича: несоизмеримость талантов, но сопоставимость политического звучания! И строки Паскевича, оказывается, тоже списаны и использовались для агитации Бестужевым-Рюминым.

Чем выше «ранг» читателя, распространителя — тем опаснее для автора. Мало того, там, в Лещинских лагерях, Бестужев-Рюмин взял с «соединенных славян» клятву — и они присягали на образе, что готовы нанести смертельный удар тирану. Эта клятва была среди главнейших обвинений, поведших Иванова, Громницкого, Тютчева, Свиридова, Лисовского в Сибирь, откуда никто из них не вернется. Чтение «Кинжала» одновременно с этой клятвой — часть обряда, агитационного призыва к самому страшному, по понятиям самодержавной власти, государственному преступлению.

Вероятно, Пушкина арестовали бы или, по крайней мере, доставили на следствие, если б он уже и так не был ссыльным...

Но разве Александр Сергеевич знает обо всем этом? В марте он занят пятой главой «Онегина», а найдя в «Северной пчеле» выпады Булгарина против «Эды» Баратынского, тут же отвечает веселым обращением к самому Баратынскому:

Стих каждый в повести твоей

Звучит и блещет, как червонец.

Твоя чухоночка, ей-ей,

Гречанок Байрона милей,

А твой зоил прямой чухонец.

К 5 апреля следственный комитет готовит вопросы Бестужеву-Рюмину, где, между прочим, будет и о Пушкине; а 7 апреля Россия получит необыкновенный подарок, значение которого не сразу поймут: выйдет альманах «Северные цветы» на 1826 год, а в нем впервые — стихи, к которым мы так привыкли, что невозможно представить, будто была литература без них, что был день, 7 апреля 1826 года, когда в первый раз можно было прочесть «Подражания Корану» или отрывок со слов: «Ее сестра звалась Татьяна...» — или:

Быть может, лестная надежда,

Укажет будущий невежда

На мой прославленный портрет

И молвит: то-то был поэт!..

Вот что получила Россия посреди допросов, очных ставок насчет «Кинжала» и других злонамеренных стихов. Однако черная изнанка тех дней нами еще не вся рассмотрена: одна линия следствия, от «соединенных славян» к Бестужеву-Рюмину, готова слиться со второй, не менее опасной. Еще месяц назад «марта 7 дня 1826-го» довольно откровенные показания дал Михаил Пыхачев; поведение его во время восстания Черниговского полка было на грани предательства: он дал слово, на него надеялись, но воинская часть, где он служил, без всякого его противодействия разгромила восставших... На вопрос: «Кто из членов наиболее стремился к выполнению преступного предприятия советами, сочинениями и влиянием своим на других», — Пыхачев ответил: «Судя по превозносимым от Бестужева-Рюмина каким-то стихам, кои он раздавал всякому и называл сочинителями их Пушкина и Дельвига, почему я и полагаю их членами к преступным предприятиям...»1.

По этой причине на допросе 5 апреля Бестужева-Рюмина спросят не только о пушкинском «Кинжале», но и о том, не члены ли тайного общества Пушкин и Дельвиг.

Мало того — возникает еще третья опасная линия, грозящая поэту. Следствие занялось показаниями Александра Поджио от 12 марта о совещании, которое происходило осенью 1823 года в Петербурге, на квартире Пущина. Вспоминая о намерении Рылеева «писать катехизис свободного человека» и «о мерах действовать на ум народа», Поджио припомнил, что речь шла о сочинении песен и пародий «наподобие «Боже, спаси царя» Пушкина»2. Спрашивая других старинных гостей Пущина, комитет в начале апреля услышал от Матвея Муравьева-Апостола еще подробности о вольных стихах и снова о том, что их переписал Бестужев-Рюмин:1 третья пушкинская линия опять выводила на крупнейшего заговорщика.

И, как часто бывает, обилие опасностей порождает, притягивает новые...

8 марта 1826 года жандармский полковник И. П. Бибиков из Москвы пишет Бенкендорфу о «массе мятежных стихотворений, которые разносят пламя восстания во все состояния и нападают с опасным и вероломным оружием насмешки на святость религии, этой узды, необходимой для всех народов, а особенно — для России (см. «Гавриилиаду», сочинение А. Пушкина)»2.

Поэт, как известно, не признавался в авторстве «Гавриилиады», и хотя полковник Бибиков призывал не только к строгости, но и к тому, чтобы «польстить тщеславию этих непризнанных мудрецов» — его донесение заняло свое место на столе Бенкендорфа среди разнообразных неблагоприятных сведений о Пушкине.