О байроне

Третий из выбранных нами диспутов между Пушкиным и издателями «Полярной звезды» — о Байроне.

Байрон (Бейрон) — уж год, как окончил дни среди греческих повстанцев, но поразившие весь образованный мир обстоятельства его гибели на тридцать шестом году жизни не переставали вызывать отклики — в стихах, прозе, публицистике, письмах. Покойный англичанин, естественно, почетный участник множества российских бесед и диспутов 1824 — 1825 годов, невидимый член всех литературных и политических обществ.

Напомним некоторые важные высказывания:

Рылеев (стихи при жизни его не публиковались, но прекрасно отображают взгляд декабриста на Байрона и поэзию):

Был, к удивленью века, он

Умом Сократ, душой Катон

И победителем Шекспира.

Он все под солнцем разгадал;

К гоненьям рока равнодушен,

Он гению лишь был послушен,

Властей других не признавал.

(«На смерть Байрона»)

Бестужев — Пушкину: «Прочти Бейрона; он, не знавши нашего Петербурга, описал его схоже — там, где касалось до глубокого познания людей. У него даже притворное пустословие скрывает в себе замечания философские, а про сатиру и говорить нечего. Я не знаю человека, который бы лучше его, портретнее его, очеркивал характеры, схватывал в них новые проблески страстей и страстишек. И как зла, и как свежа его сатира <...> я с жаждою глотаю английскую литературу, и душой благодарен английскому языку — он научил меня мыслить, он обратил меня к природе — это неистощимый источник! Я готов даже сказать: «Jl n'y a point du salut hors la litterature Anglaise»1 (XIII, 149—150).

Рылеев: «Как велик Байрон в следующих песнях Дон-Жуана! Сколько поразительных идей, какие чувства, какие краски. Тут Байрон вознесся до невероятной степени: он стал тут и выше пороков, и выше добродетелей. Пушкин, ты приобрел уже в России пальму первенства: один Державин только еще борется с тобою, но еще два, много три года усилий, и ты опередишь его: тебя ждет завидное поприще: ты можешь быть нашим Байроном, но ради бога, ради Христа, ради твоего любезного Магомета не подражай ему. Твое огромное дарование, твоя пылкая душа могут вознести тебя до Байрона, оставив Пушкиным» (XIII, 173).

Два мотива важны для литераторов-декабристов: Байрон — современнейший из поэтов по мысли и манере; и в то же время (не случайно, разумеется!) — участвует в освободительных битвах не только стихом, но и делом — сражается, гибнет. От первого поэта России, думающего о многом сходно с первым англичанином, ждут достойного отклика люди довольно различных воззрений. Вяземский пишет А. И. Тургеневу (26 мая 1824 года) : «Какая поэтическая смерть — смерть Бейрона. Это океан поэзии. Надеюсь на Пушкина»1. Тургенев отвечает (3 июня): «Смерть в виду всей возрождающейся Греции, конечно, завидная и поэтическая. Пушкин, вероятно, схватит момент сей и воспользуется случаем»2. Д. В. Дашков в те же дни надеется: «Авось Пушкин (не Василий Львович) напишет что-нибудь достойное умершего»3. Вяземский постоянно спрашивает жену, живущую в Одессе, не написал ли уже Пушкин о Байроне? А Вера Федоровна объясняет, со слов Пушкина, что раньше должен быть окончен «Онегин»4. Как известно, Пушкин осенью 1824 года посвящает Байрону несколько замечательных строк в стихотворении « К морю»:

...как бури шум,

Другой от нас умчался гений,

Другой властитель наших дум.

Исчез, оплаканный свободой,

Оставя миру свой венец.

Шуми, взволнуйся непогодой:

Он был, о море, твой певец.

Твой образ был на нем означен,

Он духом создан был твоим:

Как ты, могущ, глубок и мрачен,

Как ты, ничем не укротим.

Мир опустел...

(В черновике стихотворения Байрон назван «кумиром избранных сердец».)

Эти стихи, постепенно распространившиеся в течение 1825 года (напечатаны в октябре 1825-го) — нашли должное понимание у друзей и читателей, но, как видно, не отменили «ожидания» — что на смерть поэта Пушкин ответит стихотворением, поэмой, а не только «маленьким поминаньецем за упокой души раба божия Байрона» (из письма Пушкина к Вяземскому; XIII, 111). Еще прежде Пушкин признавался Вяземскому: «Гений Байрона бледнел с его молодостию. В своих трагедиях, не выключая и Каина, он уж не тот пламенный демон, который создал Гяура и Чильд Гарольда. Первые 2 песни Дон Жуана выше следующих. Его поэзия видимо изменялась. Он весь создан был на выворот; постепенности в нем не было, он вдруг созрел и возмужал — пропел и замолчал; и первые звуки его уже ему не возвратились — после 4-ой песни Child-Harold Байрона мы не слыхали, а писал какой-то другой поэт с высоким человеческим талантом. Твоя мысль воспеть его смерть в 5-ой песне его Героя прелестна — но мне не по силам» (XIII, 99)1.

Когда дойдет до споров 1825-го — «Дон Жуан» выдвигается как высший образец для автора Онегина и Пушкин, только что (в апреле) заказавший в Вороничской церкви заупокойную обедню по Байрону («болярину Георгию»), вынужден объяснить, в чем состоит решительное отличие его поэзии от байроновской. Но вот живое противоречие живого спора: Рылеев и Бестужев, с одной стороны, стараются «байронизировать» Пушкина — видят в английском мастере пример и образец; и в то же время, прямо или косвенно, сражаются с тем, что считают «байронизмом», подражательством...

Так, Бестужев находит Байрона в «Евгении Онегине» и, напротив, подчеркивает оригинальность «Цыган»; из Петербурга в Михайловское доносится дружеское: «Будь самим собой», — но Пушкин ведь знает, что именно Онегин — путь к самому себе.

Разговор о лорде-поэте быстро и естественно сцепляется с диспутом «о назначении поэта»: писать «как Бейрон» или иначе...

Между тем весной и летом 1825 года Пушкин находит собеседника, с которым на эту тему достигает максимальной откровенности. Сопоставить только что выслушанные споры с этим единомыслием интересно и поучительно — но для того нужно прежде обратиться к одному из самых важных, программных пушкинских сочинений 1825 года.