Об онегине

Первый спор: «Евгений Онегин» — лучшее или не лучшее из сочинений двадцатишестилетнего поэта?

Пушкин: «Бестужев пишет мне много об Онегине — скажи ему, что он не прав: ужели хочет он изгнать все легкое и веселое из области поэзии? куда же денутся сатиры и комедии? следственно, должно будет уничтожить и Orlando furioso1, и Гудибраса, и Pucelle2, и Вер-Вера, и Ренике-фукс, и лучшую часть Душеньки, и сказки Лафонтена, и басни Крылова etc. etc. etc. etc. etc. Это немного строго. Картины светской жизни также входят в область поэзии» (XIII, 134).

Рылеев: «Разделяю твое мнение, что картины светской жизни входят в область поэзии. Да если б и не входили, ты с своим чертовским дарованием втолкнул бы их насильно туда. Когда Бестужев писал к тебе последнее письмо, я еще не читал вполне первой песни Онегина. Теперь я слышал всю: она прекрасна; ты схватил все, что только подобный предмет представляет. Но Онегин, сужу по первой песне, ниже и Бахчисарайского фонтана, и Кавказского пленника» (XIII, 141).

Рылеев: «Не знаю, что будет Онегин далее: быть может, в следующих песнях он будет одного достоинства с Дон Жуаном: чем дальше в лес, тем больше дров: но теперь он ниже Бахчисарайского Фонтана и Кавказского Пленника. Я готов спорить об этом до второго пришествия <....> Несогласен и на то, что Онегин выше Бахчисарайского Фонтана и Кавказского Пленника, как творение искусства. Сделай милость, не оправдывай софизмов Воейковых: им только дозволительно ставить искусство выше вдохновения. Ты на себя клеплешь и взводишь бог знает что» (XIII, 150).

Бестужев: «Поговорим об Онегине <...> Нет, Пушкин, нет, никогда не соглашусь, что поэма заключается в предмете, а не в исполнении! — Что свет можно описывать в поэтических формах — это несомненно, но дал ли ты Онегину поэтические формы, кроме стихов? поставил ли ты его в контраст со светом, чтобы в резком злословии показать его резкие черты? — Я вижу франта, который душой и телом предан моде — вижу человека, которых тысячи встречаю на яву, ибо самая холодность и мизантропия и странность теперь в числе туалетных приборов. Конечно, многие картины прелестны,— но они не полны, ты схватил петербургский свет, но не проник в него <...> Не думай однакож, что мне не нравится твой Онегин, напротив. Вся ее мечтательная часть прелестна, но в этой части я не вижу уже Онегина, а только тебя. Не отсоветываю даже писать в этом роде, ибо он должен нравиться массе публики, — но желал бы только, чтоб ты разуверился в превосходстве его над другими. Впрочем, мое мнение не аксиома, но я невольно отдаю преимущество тому, что колеблет душу, что ее возвышает, что трогает русское сердце; а мало ли таких предметов — и они ждут тебя! Стоит ли вырезывать изображения из яблочного семячка, подобно браминам индейским, когда у тебя, в руке резец Праксителя? Страсти и время не возвращаются — а мы не вечны!!!» (XIII, 148—149).

Пушкин: «Твое письмо очень умно, но все-таки ты не прав, все-таки ты смотришь на Онегина не с той точки, все-таки он лучшее произведение мое. Ты сравниваешь первую главу с Дон Жуаном. — Никто более меня не уважает Дон Жуана (первые 5 песен, других не читал), но в нем ничего нет общего с Онегиным. Ты говоришь о сатире англичанина Байрона и сравниваешь ее с моею, и требуешь от меня таковой же! Нет, моя душа, много хочешь. Где у меня сатира? о ней и помину нет в Евгении Онегине. У меня бы затрещала набережная, если б коснулся я сатире. Самое слово сатирический не должно бы находиться в предисловии. Дождись других песен... Ах! Если б заманить тебя в Михайловское!..» (XIII, 155).

Пушкин (отзываясь на «Обозрение русской литературы», напечатанное Бестужевым в «Полярной звезде» на 1825 год) : «Об Онегине ты не высказал всего, что имел на сердце; чувствую почему и благодарю — но зачем же ясно не обнаружить своего мнения? — покаместь мы будем руководствоваться личными нашими отношениями, критики у нас не будет — а ты достоин ее создать» (XIII, 180).

Итак, первая песнь «Онегина» для лидеров «Полярной звезды» — наилучшее выражение того, «что только подобный предмет представляет».

Но существенен ли предмет? Трижды Рылеев повторяет, готов спорить «до второго пришествия», что, судя по цервой главе, Онегин ниже «Бахчисарайского фонтана» и «Кавказского пленника». На этом стоит твердо. Даже восторженные похвалы «Цыганам» несут оттенок назидательности: вот — истинная поэзия, дух вольности, то, «что колеблет душу, что ее возвышает, что трогает русское сердце». К тому же, как известно, Рылеев находил, что «характер Алеко несколько унижен. Зачем водит он медведя и собирает вольную дань? Не лучше ли б было сделать его кузнецом?» (XIII, 169)1.

Если же Пушкин не намерен облагораживать своих читателей высоким романтизмом «кавказских, крымских, цыганских» вольных страстей — если предметом избран большой свет, — тогда декабристы-литераторы требуют «резкого злословия», конфликта героя с обществом. Бестужев когда пишет об этом, то ссылается на политический пример Байрона и, конечно же, подразумевает Грибоедова, Чацкого, — ведь Пушкин из рук Пущина прочитал «Горе от ума» и в январе — феврале обменивался с Бестужевым мыслями о пьесе.

Не можем не отметить любопытного «типологического» совпадения хронологически далеких суждений: сорок лет спустя другой суровый критик «Евгения Онегина», Д. И. Писарев, также отдаст явное предпочтение Чацкому и напишет о пушкинском герое несколько «бестужевских фраз»:

А. А. Бестужев: «Я вижу франта, который душой и телом предан моде...» и т. д.

Д. И. Писарев: Пушкин «употребил все силы своего таланта на то, чтобы из мелкого, трусливого, бесхарактерного и праздношатающегося франтика сделать трагическую личность, изнемогающую в борьбе с непреодолимыми требованиями века и народа»2.

Конечно, тут дело не в литературном заимствовании:

бестужевского письма Писарев, по всей вероятности, и не знал (оно будет опубликовано через тринадцать лет после его смерти). Сходные слова у сходно думающих!

Бестужев и Рылеев находят в «Онегине» недостаток сатиры.

Пушкин рад спору, хочет вынесения его «на поверхность» и выговаривает Бестужеву за то, что в «Полярной звезде» он ограничивается комплиментами поэме, «не обнаружив своего мнения».

Позиция Пушкина очень примечательна: он признает, что внутри своей системы рассуждений Бестужев последователен («твое письмо очень умно»), но находит, что «Онегин» рассмотрен «не с той точки». Произносится одна из самых трудных и смелых фраз — для такой беседы: «Онегин <...> все-таки лучшее произведение мое».

«Не с той точки»... Пушкин почти не объясняет — с какой «точки» он предлагает взглянуть: тут потребовалось бы полное изложение своего кредо, обширный рассказ о тех обстоятельствах, что вызвали к жизни весной 1823 года первые строфы такой поэмы. Для этого надо встретиться, и Пушкин ждет друзей в Михайловском, а они собираются, да не успеют...

«Не с той точки» — тут романтическая, «рылеевско-бестужевская» система пересекалась с новым, пушкинским взглядом на жизнь и литературу — взглядом, обозначенным уже самим фактом появления на свет «Евгения Онегина» и «Бориса Годунова». Издатели «Полярной звезды» противопоставляют новым песням поэта старые: «Фонтан» и «Пленника». А для Пушкина это уже день вчерашний... Но умница Бестужев ставит существенный вопрос — о сатире. Фактически спрошено — разве у декабристов-издателей и Пушкина разные враги, разные предметы любви и ненависти?

Пушкин принимает вызов: Онегин — одно, сатира — другое, а разделив их, прозрачно намекает: «Дождись других песен... Ах, если бы заманить тебя в Михайловское».

Бестужев понял, конечно: речь идет об эпиграммах, «сатирах», накопленных и готовых к обращению; и если они двинутся, то затрещат набережные, то есть царские дворцы и особняки на Петербургских набережных.

И тут уж доносится сочиненное летом 1824 года:1

О муза пламенной сатиры!

Приди на мой призывный клич!

Не нужно мне гремящей лиры,

Вручи мне Ювеналов бич!

Вопрос о месте политической сатиры в пушкинских сочинениях того времени, о предполагаемом, но не осуществленном сборнике его эпиграмм — в нашей работе подробно не рассматривается.

Т. Г. Цявловская, подвергнув многостороннему анализу все данные о «пламенной сатире» преддекабрьского времени, указывает на шестнадцать политических эпиграмм и сатир, написанных Пушкиным в ссылке; пишет о политическом смысле этого явления, значение которого «трудно переоценить»1.

Рылеев и Бестужев могли быть довольны большим декабристским единомыслием с Пушкиным «по сатирической части» — но притом чувствовали, что тут не весь Пушкин, что «часть его большая» — в «Онегине» и других сочинениях, которые он сам считает лучшими; что в Михайловском прокладываются какие-то иные поэтические пути, не получающие полного признания у петербургских друзей.

Обеим сторонам ясно, что расхождение хоть и остается в пределах теплой, творческой дружбы, но — из-за вопросов не второстепенных, не мелких.

Речь ведь идет о цели и назначении поэзии.