Якушкины, рылеевы

Как раз во время болезни Пущина на старшего Якушкина под Москвой обрушились грубые преследования властей. Сын горевал: в последние месяцы отцу было так скверно, что «лучше бы не приезжал из Сибири». Состояние Ивана Якушкина ухудшалось, внезапно 11 августа 1857 года пришла смерть. Кончина Якушкина была сильнейшим потрясением для его близкого друга и единомышленника.

«Необыкновенно тяжело легла на меня кончина Ивана Дмитриевича. И теперь безотчетно приходит он мне на мысль...»1

«Почти до последнего дня, — свидетельствует Е. И. Якушкин, — отец говорил еще о поездке в Марьино»2.

Пущин не был религиозен, но полагал, что существенные земные связи не уничтожаются с уходом одного из близких, — своеобразное философское ощущение дружбы, которое мы находим хотя бы в двух следующих записях:

О Якушкине (в письме к Матвею Муравьеву-Апостолу от 20 апреля 1858 года):3

«Я не знаю, в каких отношениях с нами близкие нам души, но убежден, что земная разлука не разрывает настоящей связи... Когда, где и как, я не понимаю, и даже теряюсь, когда ищу понять — но внутри ощущаю, что с иными не совсем расстался».

О Пушкине: «Одним словом, в грустные минуты я утешал себя тем, что поэт не умирает и что Пушкин мой всегда жив для тех, кто, как я, его любил, и для всех умеющих отыскивать его, живого, в бессмертных его творениях»4.

Смерть Якушкина вызвала скорбь, сходную с той, что была испытана двадцать лет назад, в 1837-м; поскольку же записки, оставленные ушедшим декабристом, явились отчасти плодом общего, коллективного обсуждения «ялуторовской колонии» — само их существование было как бы призывом к друзьям — продолжать его дело (и сын Ивана Дмитриевича прилагал все силы, чтобы продолжений возникло побольше!).

Между прочим, эпизод, записанный Якушкиным (встреча в Каменке, когда в присутствии Пушкина заговорили о существовании тайного общества и затем все обратили в шутку), — по сути, был первым подступом к теме «Декабристы и Пушкин» в тогдашней литературе.

После смерти Якушкина-старшего сын его стал еще ближе Пущину, принимая активнейшее участие в благотворительных делах декабристской артели. Пущин пишет по этому поводу Евгению Ивановичу: «В приказе по нашему корпусу объявлена вам полная благодарность»1.

Переписка Пущина и Е. И. Якушкина представляет все многообразие их общих интересов, чаяний, замыслов: оба стараются устроить поскорее будущность зависимых от них крестьян; Евгений Иванович постоянно посылает в Марьино новые книги («Хижину дяди Тома», журнал «Атеней»), фотопортреты декабристов (23 сентября — Волконского, Батенькова, позже Матвея Муравьева и Трубецкого). Пущин взамен посылает разные бумаги, относящиеся к 1820—1830-м годам, отвечает на вопросы об этой эпохе, все больше настраиваясь на «мемуарный лад». При этом легко убедиться, что осведомленность декабриста была довольно широкой, в общем большей, чем мы обычно представляем. Так, например, сохранился переписанный рукою Пущина секретнейший донос на тайное общество, некогда поданный царю Михаилом Грибовским и опубликованный только несколько десятилетий спустя2.

Отвечая на очередную серию вопросов младшего друга, Пущин сообщал: «Марлинского величали Александром Александровичем. О знакомстве и близости Пушкина с ним и с Рылеевым не берусь теперь ничего сказать. Как в тумане все это. Поговорим при свидании. Теперь весь в почте. Пропасть ответов. Остальные ваши вопросы того же времени откладываю. Вероятно, от этого промедления не пострадает род человеческий. И вы, со своей стороны, приготовьте все вопросы; когда закурите у меня трубку — вынем их из-за вашей пазухи и начнется экзамен»3.

На этот раз речь шла о попытке Евгения Ивановича вместе с Пущиным возвратить русским читателям погибших издателей декабристской «Полярной звезды», о которых несколько десятилетий нельзя было и упоминать. Пока заметим, что Пущин, так много помнящий о Пушкине, «не берется ничего сказать» о его отношениях с Рылеевым, своим близким другом (которого ведь именно Пущин принял в тайный союз!). Это указывает на тип «мемуарной памяти»: Пушкин связан с впечатлениями детства. Кроме того, разные публикации, особенно анненковские — стимулируют воспоминания: о Рылееве нечто подобное появится нескоро, когда, после неудачных попыток издать его сочинения в России, они возродятся в заграничных вольных изданиях.

Нам пока что важно отметить, что «рылеевские разговоры» шли именно в те месяцы, когда писались «пушкинские записки». Это также, с другой стороны, обновляло воспоминания, ибо Пущин ехал ведь к Пушкину и как посредник от Рылеева, а тема Пушкин — Рылеев сплетена с отношениями Пушкин — Пущин...

Занимаясь хлопотами по вопросу об издании сочинений Рылеева, Пущин и его друзья отыскали дочь казненного декабриста Анастасию Кондратьевну Пущину (она была замужем за однофамильцем Ивана Ивановича). Сам факт этот известен в научной литературе (в связи со стремлением Пущина возвратить дочери Рылеева свой старинный долг). Однако некоторых документов до сих пор не было в научном обороте.

Еще 21 июля 1857 года Пущин попросит декабриста Нарышкина, жившего близ Тулы:

«В соседстве у вас живет Настенька Рылеева, теперь Настасья Кондратьевна Пущина. Верно, вы их знаете, и странно, что никогда мне об них не говорили. Пожалуйста, к вашему приезду соберите мне об ней полные сведения. Мне это нужно...»1

8 марта 1858 года Нарышкин сообщит Пущину:

«Любезный друг Иван... Наконец твое и мое желание совершилось: вчера я имел удовольствие познакомиться с Настасьей Кондратьевной, застал ее дома — первою мыслью было, входя к ней в комнату, уловить на ее лице сходство с ее отцом, и когда заметил, что некоторые ее черты напоминают его, сердце разогрелось и я готов был полюбить ее и расцеловать ее руки! Она в первые минуты была довольно замкнута, потому что она вообще застенчива и в первый раз увидела человека, ей не чуждого, но незнакомого. Разговор об отце ее одушевил: хотя она его не помнит, но сердечно чтит его память... Через полчаса мы были уже как старые знакомые... У Н. К. 7 детей — и еще один в дороге; всех она вскормила и вынянчила сама, никому не доверяя этой священной обязанности. Мальчуганы славные; я видел четырех; старшие готовятся к поступлению в университет, у одного из них глаза, как у Кондратий Федоровича. Есть еще три дочери, коих я не видел.

Муж ее имеет репутацию очень хорошего человека, и наружность это оправдывает.

Я ей передал твой душевный привет, напомнил, что ты был другом ее отца и что очень желаешь с ней познакомиться»1.

Жена M. M. Нарышкина, Елизавета Петровна, приписала к этому 9 марта:

«Я затеряла копию письма Кондратия Федоровича2 — но вот существо его: Пущин (Иван Иванович) остался мне должен около полутора тысяч рублей, о чем извещен и отец его. Если вспомнят сами о долге, хорошо, — а если нет, то ты не беспокой. Я ему давал взаймы эти деньги как другу, а он мне друг. Письмо помню, что от 20-го апреля 1826 года.

Досадую, что затеряла выписку, и найти не могу»3.

Вскоре И. И. Пущин сам напишет дочери Рылеева («лаконически, но много сказал, если они захотят понять меня настоящим образом»4) и отправит ей свой старинный долг погибшему отцу.

Настасья Кондратьевна отвечала 7 апреля:

«Милостивый государь, почтеннейший Иван Иванович. С глубоким чувством читала я письмо ваше, не скрою от вас, даже плакала; я была сильно тронута благородством души вашей и теми чувствами, которые вы до сих пор сохранили к покойному отцу моему. Примите мою искреннюю благодарность за оные. Будьте уверены, что я вполне ценю их. Как отрадно мне будет видеть вас лично и услышать от вас об отце моем, которого я почти не знаю. Мы встретим вас как самого близкого родного. Благодарю вас за присланные мне деньги — четыреста тридцать рублей серебром. Скажу вам, что я совершенно не знала об этом долге: покойная моя матушка никогда не поминала об нем, и когда до меня дошли слухи, что вы отыскивали меня с тем, чтобы передать мне долг отца моего, я не верила, полагая, что это была какая-нибудь ошибка; не более как с месяц назад, перечитывая письма отца моего, в одном из оных мы нашли, что упоминалось об этом долге, но мы удивились, как он не мог изгладиться из памяти вашей. Мой муж и дети свидетельствуют вам свое почтение, с каковым имею честь быть преданная вам душою Анастасия Пущина»1.

Такова была историческая и духовная обстановка возникновения замечательного мемуарного документа, «Записок о Пушкине».

Сводя воедино «пущинско-пушкинские размышления» 1857—1858 годов, замечаем: огромное и растущее общественное возбуждение, вопросы крестьянской свободы — все это переплетается с проблемой наследства, исторических предшественников: власть пытается о многом умолчать или представить прошлое в нужном ей виде, однако кое-что выходит наружу легально, цитируется в рукописях, достигает вольной печати. Как раз в те месяцы, что Пущин берется за перо, в «Библиографических записках» — органе, издававшемся московскими друзьями и доброжелателями декабриста2, появляется важная публикация тридцати четырех писем А. С. Пушкина к брату; в 10-м и 11-м номерах журнала (27 мая и 12 июня 1858 года). Е. И. Якушкин публикует содержательную статью по поводу последнего издания сочинений А. С. Пушкина, где, пользуясь «несколькими рукописными сборниками сочинений Пушкина, принадлежащими разным лицам», проводит в печать отдельные прежде не публиковавшиеся строки из «19 октября», часть пушкинского послания «Во глубине сибирских руд...».

Вольные издания Пушкина, оживление борьбы за литературное наследство Рылеева, в то же время существование старой декабристской «критики слева» в адрес Пушкина и первые признаки радикального разночинного воззрения (нашедшего позже крайнее выражение в писаревской недооценке пушкинского наследства) — вот о чем нужно помнить, вчитываясь в «Записки...» Пущина, анализируя их содержание и порою угадывая сокровенный смысл.