«и с вами снова я...»

Амнистированным декабристам запрещалось жить в столицах, кроме как на ограниченный срок, по особому разрешению. Вернувшись из Ялуторовска в Москву, Пущин получил право на краткое посещение Петербурга, куда прибыл, так же как тридцать один год назад, около середины декабря; 8 января 1857 года пишет Е. П. Оболенскому замечательное письмо: «В Петербурге... 15 декабря мы заехали в Казанский собор, где без попа помолились и отправились в дом на Мойку. У входа обнял всех сестер и племянниц. Ты поймешь эту встречу... Пылкая дружба, как будто не расставались, и новое поколение тотчас стало близко знакомо. В тот же день лицейские друзья явились.

Во главе всех Матюшкин и Данзас. Корф и Горчаков, как люди занятые, не могли часто видеться, по сошлись, как старые друзья, хотя разными дорогами путешествовали по жизни... Все встречи отрадны, и даже были те, которых не ожидали. Вообще не коснулся меня, далекого, петербургский холод, на который все жалуются»1.

Понятно, молитва без попа относилась к тем событиям, что происходили здесь в другом декабре и в память недоживших.

Вскоре Пущин тяжело заболел, родные выхлопотали ему бумагу, разрешающую болеть в Петербурге, и он выехал из северной столицы только в мае 1857-го, через пять месяцев. За это время происходят события, очень важные для будущих «Записок о Пушкине». Более или менее регулярные собеседники — Данзас, Матюшкин, Яковлев, Комовский, Горчаков, Корф, Егор Антонович Энгельгардт; поездки в Лицей, Царское Село. Между делом Пущин здесь скопировал несколько документов лицейских, пушкинских, декабристских, из тех, что ходили в копиях. Так, на квартире старого директора, вероятно, был переписан сводный отчет о поведении лицеистов от 7 июля 1812 года;2 у Матюшкина, как известно, хранились протоколы лицейских годовщин; Пущин пробует получить у прежнего приятеля, ныне важного государственного человека, товарища министра П. А. Вяземского, упомянутый выше, заветный «лицейский портфель» с бумагами. Вяземский долго не может найти — несколько месяцев брат декабриста Николай Пущин ведет «осаду» и сообщает, между прочим, 2 сентября 1857 года:

«Задерживает Вяземский портфель. Уж как крепко я его убеждал, и он еще записал что-то у себя в портфеле, взял у меня для этого карандаш, потому что человек его долго не мог найти министерского карандаша»3.

21 сентября 1857 года из Марьина И. И. Пущин пишет с изысканным юмором:

«Мне, право, совестно министра просвещения отвлекать от дела такими пустяками, но, без сомнения, г-н министр простит, что давно известное лицо, оставшееся sans portfeuilles1, хлопочет о том портфеле, в котором сохранились воспоминания его детства»2.

Прошло тридцать два года с того дня, когда ожидавший ареста декабрист позаботился о важных бумагах, и вот портфель с лицейскими стихами, автографом стихотворения «К морю», конституцией Никиты Муравьева и другими документами доставлен владельцу.

О первых встречах Пущина с одноклассниками и оживлении старых воспоминаний мы узнаем только из его более поздней переписки. По-видимому, Пущин требовал у многих однокашников разные лицейские подробности. Сергей Комовский вскоре откликается:

«Брат пишет, что он виделся с г-жою Глинкою и ее сестрою-старушкой Кюхельбекер, которая вспомнила ему мои женские роли в Лицее; но я помню только о роли глухонемого в пиэсе «Аббат со шпагой», а больше ничего, не помню»3.

Малиновский (из деревни): «Дослуживай тебе сродными добрыми делами свое счастие, да береги здоровье, исправляй 62 на 26 лет — сердить никого ты не умел, а я скорбел, что не читал давно тебя — теперь благодарю за все сказанное, за известие об улучшении здоровья»4.

Пущин — жене:

«...Не знаю, говорил ли тебе наш шафер, что я желал бы, чтоб ты, друг мой, с ним съездила к Энгельгардту <...> Надеюсь, что твое отвращение от новых встреч и знакомств не помешает тебе на этот раз. Прошу тебя! Он тебе покажет мой портрет еще лицейский, который у него висит на особой стенке между рисунками П. Борисова, представляющими мой петровский N от двери и от окна. Я знаю, что и Егору Антоновичу и Марье Яковлевне будет дорого это внимание жены их старого Jeannot <...>

Он мне подарил автограф стихов Пушкина «Роняет лес багряный свой убор» с пометками и помарками автора красными чернилами. К. И. сам переписывал. Автограф этот кто-то зачитал5 — я его не нахожу, а нужно бы иметь... может быть, не откажет в свободную минуту сам списать эту рукопись, для меня дорогую. Можно бы дать написать и хорошему писарю, лишь бы было все верно...»1

Пущин: «В Петербурге навещал меня, больного, Константин Данзас. Много говорил я о Пушкине с его секундантом. Он, между прочим, рассказал мне, что раз как-то, во время последней его болезни, приехала У. К. Глинка, сестра Кюхельбекера; но тогда ставили ему пиявки. Пушкин просил поблагодарить ее за участие, извинился, что не может принять. Вскоре потом со вздохом проговорил: «Как жаль, что нет теперь здесь ни Пущина, ни Малиновского!»

Вот последний вздох Пушкина обо мне. Этот предсмертный голос друга дошел до меня с лишком через 20 лет...»2