«на первую родину...»

Осенью 1855 года Евгений Якушкин посещает Ялуторовск во второй раз, едет затем в другие сибирские города вплоть до Иркутска, где лечится его отец.

Уезжая, Якушкин-младший, вероятно, увозит большую часть записок Ивана Дмитриевича: первая их часть, как известно, переписана в 1854 году рукою Вячеслава Якушкина (старшего сына декабриста), вторая — рукою Евгения Ивановича.

В Ялуторовске Е. Якушкин продолжает «осаду» И. И. Пущина и сообщает жене:

«Во время пребывания моего в Ялуторовске я виделся с ним каждый день. Большой интерес для меня представляли его рассказы, особенно о его лицейской жизни и об отношениях его к А. С. Пушкину. Часть всех рассказов я записал тогда же, но эта краткая запись казалась мне очень бледной в сравнении с живой речью Пущина, поэтому я не один раз просил его написать его воспоминания о Пушкине <...>1

С Иваном Ивановичем заговорить о Пушкине было нетрудно; я приступил к нему прямо с выговором, что он до сих пор не написал замечаний на биографию, составленную Анненковым.

— Послушайте, что же я буду писать, — перебил он меня, — кого могут интересовать мои отношения к Пушкину?

— Как кого? Я думаю, всех: вы Пушкина знали в Лицее, знали его после, до 26 года, — он был с вами дружен, и, разумеется, есть много таких подробностей об нем, которые только вы и можете рассказать и которые вы, как товарищ его, обязаны даже рассказать»2.

Сообщив несколько эпизодов, позже попавших в его «Записки...», Пущин спрашивает молодого друга:

«— Ну, что же, это для вас любопытно?

— Разумеется, любопытно.

— Для вас-то, может быть, потому что вы меня знаете.

— Да и для всех любопытно.

— Ну хороню, я для вас напишу все, что припомню.

— Даете слово?

— Даю и приготовлю к вашему возвращению...»3

Приезд Якушкина совпадает с получением в Ялуторовске нового издания сочинений и биографии Пушкина, подготовленного П. В. Анненковым. Сохранились разные свидетельства о сильном впечатлении, которое произвело на Пущина это замечательное издание; и с этой стороны действительность подталкивала декабриста к составлению собственных «Записок...». 3 июля 1855 года Е. А. Энгельгардт отвечал на несохранившееся письмо своего бывшего ученика: «И я с великим удовольствием читал биографию нашего Пушкина, она написана очень хорошо — жаль только, многих подробностей недостает о быте его в Лицее, а было бы что про это сказать»1.

Проходит несколько месяцев после возвращения Е. Якушкина в Москву, и наконец приходит амнистия оставшимся в живых декабристам. 18 ноября 1856 года Пущин навсегда выезжает из Ялуторовска. Прощается со «второй родиной зауральской»2, чтобы снова встретиться с «первой», и, между прочим, с тем местом, о котором сказано: «Отечество нам Царское Село».

25 ноября 1856 года из Сибири уезжает Матвей Муравьев-Апостол, несколько позже И. Д. Якушкин.

В конце 1856 года Пущин (как и несколько его друзей) оказывается в Москве, которую покинул тридцать один год назад. Ему оставалось неполных два с половиной года жизни: те месяцы, когда происходит множество примечательных событий, встреч, бесед, и все это, явно или скрыто, отзовется в «Записках о Пушкине».

Пущин поселился в Марьине у вдовы своего друга-декабриста Натальи Дмитриевны Фонвизиной, на которой 22 мая 1857 года — женился (шафером на свадьбе был Федор Матюшкин). Письма, получавшиеся Пущиным в Марьине, в основном сохранились, и по этим документам хорошо видны ритм, стиль, внутренний смысл последних месяцев жизни. В Бронницком уезде находился фактический «лидер», центр притяжения для всех почти стариков-декабристов. Из Москвы, Петербурга, Киева, Сибири, Забайкалья пишут Волконские, Батеньков, Штейнгель, Оболенский, Соловьев, Трубецкой, Фролов, Розен, Быстрицкий, Нарышкин, Свистунов, Фаленберг, Горбачевский, Матвей Муравьев-Апостол, Юшневская, дети и вдовы умерших товарищей, петрашевец Дуров, сибирские приятели и соседи, еще очень многие. Десятки людей пишут с большой теплотой Пущину (Ивану Ивановичу, Ванечке, Жанно, Ивану Великому), часто приезжают в гости;1 с помощью Евгения Якушкина, фактически возглавившего теперь декабристскую артель, Иван Пущин по мере сил занимается излюбленным «маремьянством» (то есть филантропией; словечко, происходившее от сказочной Маремьяны-старицы, утешительницы больных и убогих); он повторяет вслух и в письмах хорошо понятное товарищам за тридцать прошедших лет — «меньше слов!».

«Может статься, — писала Пущину его будущая жена, — за эту-то чистую способность горячей души и люди тебя любят»2.

Сам же Пущин 31 мая 1858 года напишет Нарышкину:

«Я верую, что ты и добрая Елизавета Петровна не подчинились губительному времени. Может быть, кое-где и заметны следы этой хронологии, но сердце тепло и на месте. Вот почему я, далекий, верный преданиям нашей старины, говорю с вами, как во время оно! Аминь!»3

Здесь — важная фраза, много объясняющая в характере пущинских «Записок...». Их автор всегда верен себе: возвратившись из Сибири — молодеет, веселеет, максимально приближаясь в другом возрасте, в другом времени к тому душевному состоянию, которое было в пушкинские времена. Без этого состояния не родились бы «Записки...» вообще и такие «Записки...» в особенности.

1857—1858 и 1825 с двух сторон — как бы сплющивают, уминают николаевское тридцатилетие.

«Чувствую неодолимую потребность действовать...» — бросит Пущин однажды4.

Каждый поворот начинающегося освобождения крестьян не оставляет спокойным того, кто взялся за это дело еще сорок лет назад.

«Может быть, и потребуется некоторое пожертвование, но оно не должно останавливать при нравственном убеждении в несправедливых отношениях между владеющими и владеемыми. Я твердо уверен, что бог благословит это дело: начало положено — будем ждать конца. Мы живем в эпоху важных событий»1.

«Говорят, что с приездом государя, — пишет 3 августа 1857 года Евгений Якушкин Пущину, — поднялись вопросы, которые занимают более всего и вас и меня — именно об эманципации, веротерпимости и разного рода реформах. Дай бог, чтобы это была правда»2.

Е. Якушкин едет в Смоленск, «чтобы разделаться с вассалами», «белыми неграми»; Пущин и жена хлопочут (Наталья Дмитриевна едет искать протекции в Петербург), чтобы заблаговременно освободить крестьян — дабы они в случае их преждевременной смерти не пошли к «законному наследнику» — крепостнику.

Матвею Муравьеву-Апостолу Пущин сообщает:

«Я читаю все, что пишут и печатают об этом вопросе. Много встречаю дельного, но толки г. г. помещиков большею частью тоска, да я от них избавлен, никого почти здесь не знаю.

Разумеется, если бы с начала царствования Александра (почти уже 60 лет) действовали не одними неудовлетворительными постановлениями, а взглянувши настоящим образом на это дело с финансовой стороны, хотя бы даже сделали налог самый легкий с этой целью, то о сю пору отвращены были бы многие затруднения и чуть ли не большая часть из крестьян была бы уже свободна с землею.

Тогда шептались об этом, как же не радоваться, что об этом говорят, пишут, вразумляют, убеждают, — одним словом, ищут исходной точки!»3

Он соглашается с новым приятелем, первым пушкинистом Анненковым, который заметит:

«Многое начато, везде красивый заголовок, первая буква с рисунком, но написанного и сделанного еще очень немного»4.

Нетерпение, сожаление о медленности освобождения — все это, естественно, усиливало «потребность действовать» у Ивана Пущина и многих других прекрасных людей. Что же можно сделать? Оказалось — многое можно. Оказалось, что даже один вид возвратившихся декабристов — явление общественное.

Начальник московских жандармов С. В. Перфильев 23 февраля 1857 года писал шефу жандармов В. А. Долгорукову:

«Несмотря на столь продолжительное отчуждение от общества, при вступлении в него вновь, — они <декабристы> не выказывают никаких странностей, ни унижения, ни застенчивости, свободно вступают в разговор, рассуждают об общих интересах, которые, как видно, никогда не были им чужды, невзирая на их положение; словом сказать, 30-летнее их отсутствие ничем не выказывается, но наложило на них никакого особенного отпечатка, так что многие этому удивляются и предполагая их встретить совсем другими людьми: частию убитыми, утратившими энергию, частию одичалыми, могут находить, что они лишнее себе дозволяют...»1

Близкий друг Е. Якушкина, известный собиратель русских сказок А. Н. Афанасьев отметил в дневнике:

«Видел возвратившихся декабристов и удивлен, что, так много и долго пострадавши, могли так сохранить свои силы и свежесть чувства и мыслей. Матвей Иванович Муравьев-Апостол и Пущин возбудили общую симпатию. По приезде своем в Москву Пущин был весел и остроумен, он мне показался гораздо моложе, чем на самом деле, а его оживленная беседа остается надолго в памяти: либеральничающим чиновникам он сказал: «Ну так составьте маленькое тайное общество!»2

Осаждая без успеха петербургское начальство, чтобы обеспечить будущее своих крестьян3, Пущины, естественно, обращаются к крестьянскому вопросу, к нелегальным герценовским изданиям. В ответ на просьбу об их присылке брат Михаил Пущин (к тому времени уже генерал) отвечает:

«Герцена тебе послать не могу, потому что теперь как-то строго разыскивают его книги и следят за ними. Никто не признает их иметь, кто, наверное знаю, имеет их»4.

В марте 1858 года брат Е. И. Якушкина Вячеслав Якушкин извиняется перед Пущиным, что не может выслать ему новых трудов Герцена: «Взамен сочинений посылаю Вам его изображение, снятое год назад и, как говорят, поразительно схожее»1.

Впрочем, московский кружок герценовских приятелей и Евгений Якушкин быстро найдут для декабриста нужные тома и листы герценовских изданий. В «Полярной звезде» (Пущин успел прочесть первые четыре книги) уже появились пласты декабристских документов, восходящие к Ивану Якушкину и Матвею Муравьеву-Апостолу; первые печатные публикации запрещенного Пушкина, Рылеева и других поэтов — из потаенных запасов Кетчера, Евгения Якушкина.

Герцен взывает к русским корреспондентам: «Полярная звезда» должна быть — и это одно из самых горячих желаний наших — убежищем всех рукописей, тонущих в императорской ценсуре, всех, изувеченных ею. Мы... обращаемся с просьбой ко всем грамотным в России доставлять нам списки Пушкина, Лермонтова и др., ходящие по рукам, известные всем... Рукописи погибнут наконец — их надобно закрепить печатью»2.

Пущин и Евгений Якушкин поняли это обращение как им адресованное.