Из сибири...

Таким образом, суммируя, систематизируя довольно скудные факты о связях Пушкин — декабристы после 14 декабря, мы с трудом, в тумане, но все же улавливаем известную двойственность декабристских отзывов: одобрение, восхищение, понимание — и настороженность, неприятие, отрицание.

Гениальные стихи и проза последнего десятилетия пушкинской жизни, конечно, находили отклик в душах читинских и петровских узников — но удаленность, разобщенность многому мешают. Пушкин все же остается для узников преимущественно поэтом «их времени»; они, видимо, больше всего ценят и помнят написанное до 1825 года. Отсюда определенная противоречивость оценок: из недавно опубликованных писем М. Н. Волконской видно, что в Петровском заводе в 1831 году восхищаются «Борисом Годуновым», но притом жена декабриста не находила в этом сочинении «той поэзии, которая очаровывала меня прежде, той неподражаемой гармонии, как ни велика сила его нынешнего жанра». Мало оцененные в то время современниками «Повести Белкина» в феврале 1832 года рассматриваются на каторге как «настоящее событие. Нет ничего привлекательнее и гармоничнее этой прозы. Все в ней картина. Он открыл новые пути нашим писателям»1.

Малый отклик в письмах и сочинениях декабристов на пушкинские последние песни, конечно, объясняется не только и не столько конспиративными соображениями и боязнью нанести ущерб похвалою.

Скупые отклики декабристов-литераторов полярны. Кюхельбекер, еще до прибытия в Сибирь, в своих крепостях-тюрьмах чувствует и понимает значение лучших пушкинских творений последних лет. Пожалуй, никто из декабристов так верно и глубоко не оценивал великого поэта в последнее десятилетие его жизни. Сказалась и поэтическая натура самого Кюхли, и его невольная изолированность от коллективного суждения петровских каторжан (он десять лет оторван от товарищей!). В то же время Александр Бестужев на Кавказе, горячо оплакивая Пушкина как человека, друга, в основном не принимает новую манеру Пушкина-реалиста «с позиций романтика Марлинского»2.

Это же обстоятельство, конечно, влияло и на оценки Пушкина другими «старыми почитателями».

Но те, которым в дружной встрече

Я строфы первые читал...

Иных уж нет, а те далече...

Пушкинское «далече» многогранно. Всю необыкновенную сложность художественного и политического взгляда Пушкина друзья не могли постигнуть из тюрьмы за 7000 верст.

Зато часть декабристов напряженно следила за пребыванием поэта при дворе и болезненно преувеличивала степень его сближения с верховной властью.

Если даже близкий человек, Пущин, признает:

«Впоследствии узнал я об его женитьбе и камер-юнкерстве; и то и другое как-то худо укладывалось во мне: я не умел представить себе Пушкина семьянином и царедворцем»1, — можно догадаться, что суждения других заключенных были еще более резкими. Мы не можем пройти и мимо того факта, что Лунин в своих замечательных сочинениях 1836—1840 годов («Письма из Сибири», «Разбор Донесения следственной комиссии», «Взгляд на тайное общество в России» и др.) даже не упоминает о поэзии Пушкина как существеннейшем факте русской мысли и культуры; хотя основная часть лунинских сочинений составлялась уже после гибели поэта, она, несомненно, отразила некоторые воззрения, выработавшиеся прежде... Неукротимый декабрист, искавший в «замерзшей» российской действительности 1830-х годов проблески жизни, деятельности, приметы истинности своих воззрений, — он не понял, не почувствовал того, что было записано позже другим современником (между прочим, тоже не прощавшим Пушкину его стихов, обращенных к царю): «Только звонкая и широкая песнь Пушкина раздавалась в долинах рабства и мучений <...> Поэзия Пушкина была залогом и утешением. Поэты, живущие во времена безнадежности и упадка, не слагают таких песен — они нисколько не подходят к похоронам»2.

Поскольку мы изучаем отношение к Пушкину Пущина и его товарищей — коснемся еще одного важного, но неясного вопроса.

Дошел ли к поэту знаменитый «Ответ» декабристов («Струн вещих пламенные звуки...»), написанный А. И. Одоевским в 1827 или 1828 году? Разумеется, прямых свидетельств не сохранилось, и всякое решение останется гипотезой... И все же — имеются серьезные доводы, что Пушкин не узнал «Ответа».

Во-первых, отсутствие какой бы то ни было, даже замаскированной, реакции поэта на стихотворное обращение из каторжных нор: трудно представить горячего, отзывчивого Пушкина, который бы просто молча принял такие строки. (Мы оставляем в стороне очень сложный, важный и неизученный вопрос о сходстве и различии обоих посланий, об «идеологических установках» Пушкина и Одоевского: это тема для особого исследования.)

Во-вторых, стихотворение было крайне опасным; чего стоит двукратный прямой выпад против царей («смеемся над царями», «свобода... нагрянет на царей»). В случае обнаружения автору и распространителям грозили страшные кары, вплоть до казни. Недаром полный текст стихотворения мог быть напечатан в России только в 1910 году (пушкинское послание «Во глубине сибирских руд...» — в 1874 году). Пересылка «Ответа» в европейскую часть России представляла великую угрозу и для посылавшего, и для посредника, и для адресата. К тому же, как известно, в биографии А. И. Одоевского периоды смелых взлетов сменялись душевным упадком, когда он обращался к властям с покаянием, вызывая сильное неудовольствие товарищей1. Посылая некоторые свои сочинения для анонимной публикации в столицах, Одоевский, по всей вероятности, не рисковал присылкой «Ответа»2.

Конечно, знавшие «Ответ» декабристы могли сообщить его пушкинскому кругу, попадая из Сибири на Кавказ. Однако первая партия таких ссыльных, где находился автор «Ответа» Одоевский и несколько его осведомленных товарищей — Лорер, Назимов, Розен, Нарышкин, Лихарев, Фохт, — пересекла Уральский хребет с востока на запад в июне 1837 года... Впрочем, и после этой даты стихотворный ответ декабристов Пушкину долгое время, видимо, совершенно не распространялся.

В главных архивохранилищах Москвы, Ленинграда, Киева, Иркутска почти нет списков «Ответа», относящихся к 1830—1840-м годам. Исключение — редкие записи стихов в тетрадях некоторых декабристов; так, выйдя на поселение, Пущин в начале 1840-х годов составляет знаменитую «тетрадь заветных сокровищ», где нашли свое место и «Послание в Сибирь» и «Ответ». Прежде чем строки Одоевского достигнут Москвы и Петербурга — пройдет, однако, очень много времени.

Как известно, первая публикация запретных стихов в «Полярной звезде» Герцена (кн. II, 1856) основывалась на огромной коллекции такой литературы, сохранившейся прежде всего у Кетчера и других осведомленных московских друзей.

В этой коллекции имеется пушкинское «Послание в Сибирь», однако отсутствует декабристский «Ответ». Только через год с лишним, в IV книге другого издания Вольной типографии «Голоса из России» (август 1857 года) появляется «Ответ на послание Пушкина» — без имени автора, с весьма неточными примечаниями1.

И, наконец, отправке стихотворного ответа (Одоевским или кем-либо из его друзей) должно было помешать как раз то известное охлаждение, непонимание, неприятие политической позиции позднего Пушкина, которое наблюдается среди каторжан Петровского завода.

Мы столь подробно разобрали эту историю, так как нам глубоко небезразлично — получил или не получил Пушкин тот «Ответ», который для нас теперь неразрывен с его посланием. Однако поздние представления довольно часто расходятся с ранними реалиями.

В общем, немалая отдаленность и отчужденность Пушкина от небольшой, но столь исторически значительной общественной группы, как декабристы-каторжане — еще одно печальное подтверждение одиночества, недостатки друзей и единомышленников, того «отсутствия воздуха», что испытывал Пушкин в последние годы.

В исторической перспективе было, однако, новое сближение, взаимное проникновение двух миров — декабристского, пушкинского. В этом сближении роль Пущина и его воспоминаний — огромна.