Глава IV. «Я не могу забыть...»

(Декабрист Горбачевский о Пушкине)

Но уважал в других решимость,

Гонимой Славы красоту,

Талант и сердца правоту...

Пушкин, 1824

Речь пойдет об одном из самых странных воспоминаний, касающихся отношений декабристов с Пушкиным, — о воспоминании, которого мы настолько не понимаем, что обычно отбрасываем, не обсуждая... Между тем в нем затронуты важнейшие вопросы, требующие серьезного, последовательного разбора... Однако, прежде чем обратиться к тексту воспоминаний, напомним некоторые данные о мемуаристе.

Иван Иванович Горбачевский, декабрист, осужденный по самому высокому (не считая пяти смертников), первому разряду, — как и многие его товарищи, прожил жизнь, четко разделенную на периоды.

1800—1817 — детство, учение.

1817—1826 — юнкерская и офицерская служба, в основном на Украине; с конца 1823 года — в тайном Обществе соединенных славян, в сентябре 1825 года присоединяется к Южному обществу.

1826 — арест и осуждение.

1827—1830 — каторга в Чите.

1830—1839 — каторга в Петровском заводе.

1839—1856 — на поселении все в том же Петровском заводе.

1856—1869 — амнистированный, вольный, остается все равно в Петровском заводе, где и сегодня оберегаются его дом и могила.

Способности Горбачевского к аналитическому воспоминанию (память, логика, образование, слог) настолько выделяли его среди других революционно настроенных (но отнюдь не всегда высокообразованных) молодых офицеров, что всего после нескольких встреч Сергей Муравьев-Апостол говорит ему: «Ежели кто из нас двоих останется в живых, мы должны оставить свои воспоминания на бумаге; если вы останетесь в живых, я вам и приказываю как начальник ваш по Обществу нашему, так и прошу как друга, которого я люблю почти так же, как Михаилу Бестужева-Рюмина, написать о намерениях, цели нашего Общества, о наших тайных помышлениях, о нашей преданности и любви к ближнему, о жертве нашей для России и русского народа. Смотрите, исполните мое вам завещание, если это только возможно будет для вас»1.

Горбачевский на всю жизнь запомнил точную дату этого разговора: ночь с 14 на 15 сентября 1825 года; он придавал значение даже мелким подробностям о тех временах и людях. До самой смерти хранил как реликвию и не отдал даже за тысячу рублей серебром головную щетку Сергея Муравьева, подаренную в ту сентябрьскую ночь.

Как известно, без Горбачевского утратились бы значительные сведения о южных тайных обществах и восстании Черниговского полка. В самом деле, три главных и наиболее осведомленных лидера южан, Пестель, Муравьев-Апостол и Бестужев-Рюмин, были казнены; в 1828 году погибает И. И. Сухинов. Оставалось всего несколько очевидцев, способных дать связное изложение событий (Соловьев, Быстрицкий, Мозалевский). Горбачевский, непосредственно не участвовавший в восстании Черниговского полка, еще на каторге, без сомнения, начал дело, столь же важное, сколь рискованное: опрос товарищей по заключению; вместе с его собственными наблюдениями и воспоминаниями это привело к рождению в 1840-х годах знаменитых «Записок», одного из самых важных документов по истории декабризма.

Не углубляясь в проблемы, связанные с этими мемуарами2, отметим только определившуюся еще в казематах роль Горбачевского как летописца, хранителя традиций, причем традиций определенных: его взгляды отличались большой левизной, радикализмом. Бедный офицер, по сути разночинец, представляющий самое демократическое крыло движения, Горбачевский сохранил и с годами даже усилил (до преувеличенной идеализации Общества соединенных славян) идеи о противоречиях в движении декабристов между аристократами, «белой костью», и бедными провинциальными офицерами. Впрочем, это не помешало поддержанию многолетних дружеских связей с такими представителями «аристократии», как Оболенский, Пущин...

Роль собирателя, хранителя традиций, естественно, определялась и тем, что Горбачевский остается до конца дней на месте почти десятилетней общей каторжной жизни — там, где воспоминания особенно живучи. В своих письмах к друзьям, разъехавшимся кто куда, он не раз подчеркивает это обстоятельство, возвращая Оболенского или Пущина к давно прожитым годам в Петровском заводе, к дорогим могилам (Горбачевский поддерживал лампаду в часовне над гробом Александрины Муравьевой).

Вот характерные отрывки его писем:

И. И. Пущину (из неопубликованного письма от 30 октября 1858 года): «Живу по-прежнему в Заводе. Люди те же, которых ты знал. Лампада горит по-прежнему... Никогда никого не забуду, — и кто мне говорит о старом и бывалом, кто говорит о моих старых знакомых-сотоварищах, тот решительно для моей душевной жизни делает добро»1.

Е. П. Оболенскому (17 июля 1861 года): «Мне странно кажется, и иногда спрашиваю сам себя, как эти люди живут, и что им чудится после Читы, Петровского Завода, Итанцы и проч. И после всего этого жить в Москве, в Калуге и далее, и далее. Какие должны быть впечатления, воспоминания, а свидания с родными, со старыми знакомыми. Для меня все это кажется фантазия, мечта»2.

В тех случаях, когда старого декабриста спрашивали о какой-то подробности, известных ему обстоятельствах или когда пришедшая книга, письмо давали повод для воспоминаний, рассуждений, он охотно и много распространялся о разных деятелях тайных обществ и событиях его истории. Так, издатель «Русского архива» П. И. Бартенев свидетельствовал, что «бумаги Горбачевского, находившиеся у племянника его О. И. Квиста, служат отличным дополнением к этим «Запискам» умного и даровитого декабриста»1.

Написанное 12 июня 1861 года письмо Горбачевского Михаилу Александровичу Бестужеву, другу и многолетнему соседу по Сибири2, давно оценено как развернутый мемуарный документ, где автор собрал известные ему сведения о судьбах сотоварищей (вероятно, пользуясь печатным списком декабристов, опубликованным по разрядам наказания в книге Герцена и Огарева «14 декабря 1825 г. и император Николай»3).

В этом списке немало ошибок, и сам Горбачевский признается, что позабыл имена, отчества некоторых товарищей по каторге; однако если учесть отсутствие в Петровском заводе каких-либо вспомогательных материалов, на которые можно было опереться, то надо признать, что спустя несколько десятилетий Горбачевский помнит очень много, указывает большое количество точных дат и названий, особенно хорошо знает обстоятельства ранних, молодых времен...

Мы останавливаемся так подробно на некоторых давно известных фактах, касающихся биографии и взглядов Горбачевского, потому что все это сейчас пригодится при разборе упомянутого выше мемуарного свидетельства, нескольких строк из письма к Михаилу Бестужеву от 12 июня 1861 года.

Побывав незадолго перед тем в Селенгинске, Горбачевский впервые прочитал «Записки...» И. И. Пущина о Пушкине. Трудно сказать, какое издание («брошюру») показывал Горбачевскому Бестужев. Скорее всего — выпуск или оттиск из журнала «Атеней», где летом 1859 года «Записки» Пущина появились в сильно урезанном виде; впрочем, в любом варианте критические суждения Горбачевского относятся к неполному тексту замечательных мемуаров Пущина. Даже после появления ряда фрагментов в вольной печати Герцена многие важные строки еще оставались необнародованными; такова знаменитая сцена в Михайловском, когда собеседники «незаметно коснулись подозрения насчет общества» и Пушкин восклицает: «Верно, все это в связи с майором Раевским...» Этот принципиальный отрывок был впервые напечатан через одиннадцать месяцев после смерти Горбачевского1.

И. И. Пущин скончался в апреле 1859 года, и здесь уместно подчеркнуть еще раз, что отношения «двух Иванов Ивановичей» были очень теплыми; что Горбачевский всю жизнь помнил соседа по Петровскому каземату2 и был очень благодарен Пущину, который уже с поселения, проделав с немалым риском, без разрешения, несколько сотен верст, — специально приехал в Петровский завод навестить Горбачевского (как похоже на давнюю поездку Пущина к Пушкину в Михайловское!). В полученном за несколько месяцев до смерти и уже цитированном письме Горбачевского от 30 октября 1858 года Пущину напоминали о его стародавнем обещании — еще раз приехать в Петровский, где его так ждут...

Итак, отношения были теплыми, дружескими — и тем интереснее, что Михаилу Бестужеву пишутся следующие строки:3

«Я не могу забыть той брошюрки, которую я у тебя читал, сочинение нашего Ив. Ив. Пущина о своем воспитании лицейском и о своем Пушкине, о котором он много написал. Бедный Пущин — он того не знает, что нам от Верховной думы было даже запрещено знакомиться с поэтом Александром Сергеевичем Пушкиным, когда он жил на юге. [И почему: прямо было сказано, что он по своему характеру и малодушию, по своей развратной жизни сделает донос тотчас правительству о существовании Тайного общества1.

И теперь я в этом совершенно убежден, — и он сам при смерти это подтвердил, сказавши Жуковскому: «Скажи ему2, если бы не это, я бы был весь его». Что это такое? И это сказал народный поэт, которым именем все аристократы и подлипалы так его называют].

Прочти со вниманием об их воспитании в лицее; разве из такой почвы вырастают народные поэты, республиканцы и патриоты?3 Такая ли наша жизнь в молодости была, как их? Терпели ли они те нужды, то унижение, те лишения, тот голод и холод, что мы терпели? А посмотри их нравственную сторону. Мне рассказывали Муравьев-Апостол и Бестужев-Рюмин про Пушкина такие на юге проделки, что уши и теперь краснеют»4.

Примечания (на полях письма) сделаны Горбачевским, когда он перечитывал написанное, а полемические страсти еще не улеглись (М. И. Семевский в свое время ошибочно заключил, что примечания сделаны М. А. Бестужевым).

Вот эти-то строки, хранящиеся ныне в фонде Бестужевых, в Рукописном отделе Государственной Публичной библиотеки им. M. E. Салтыкова-Щедрина, и явятся сейчас предметом обсуждения. В них ясно видны два близко связанных мотива: во-первых, типичная, хорошо известная и понятная нам критика «слева» более умеренных, менее радикальных товарищей по борьбе, — представителем наиболее решительного, левого крыла декабризма, человеком фактически разночинного круга, отделяющим себя от «аристократов» (из которых, как известно, вышли многие декабристы). Второй слой в рассуждениях Горбачевского касается непосредственно личности великого поэта.

Разумеется, первые исследователи, ознакомившиеся с текстом письма, не могли не отозваться.

М. И. Семевский: «...Как крайне резкие о личном характере великого поэта и голословные отзывы, — мы не решаемся приводить»1.

Б. Е. Сыроечковский (в комментариях к «Запискам» Горбачевского, издание 1925 года) : «Поразительная — тем более у Горбачевского с его редкой памятью — ошибка. Пушкин с осени 1824 г. жил уже в Михайловском; запрещение же знакомиться с ним (если бы таковое когда-нибудь было) «славяне» могли получить от Верховной думы только после соединения с большим Обществом, то есть осенью 1825 года. Очевидно, общее нерасположение Горбачевского к Пушкину путем какой-то сложной аберрации укоренило в памяти его этот мнимый «факт»».

Сходные объяснения инвективам Горбачевского давали П. Е. Щеголев2, М. В. Нечкина3.

В последнем издании «Записок» Горбачевского часть текста из письма от 12 июня 1861 года не приводится, что обосновывается редакционным примечанием: «Далее следует исключительно тяжкое, несправедливое обвинение, брошенное Горбачевским Пушкину, которое мы не печатаем. Оно опровергается многими известными фактами, в особенности встречами Пестеля с Пушкиным 9 апреля, 25 и 26 мая 1821 г. в Кишиневе <...> и письмом М. С. Волконского, сына декабриста, к Л. Н. Майкову о поручении, данном С. Г. Волконскому Директорией Южного общества принять поэта в тайную организацию <...> Утверждение Горбачевского уязвимо и в том отношении, что ни мемуарист, ни его товарищи по тайной организации не могли бы встретиться с Пушкиным, поскольку с августа 1824 г. до июля 1826 г. опальный поэт жил безвыездно в Михайловском»4.

Итак, два основных довода в опровержение Горбачевского: во-первых, хорошие отношения с Пушкиным Пестеля, Волконского и других южан.

Но Горбачевский не говорит о Пестеле, Волконском. Он ссылается на Верховную думу.

Второй довод. Разговор мог состояться осенью 1825 года, а Пушкина уже год, как нет на юге.

Два этих контраргумента, на наш взгляд, однако, не «закрывают тему»: нам бесконечно дорог Пушкин; но мы полны глубокой почтительности к Горбачевскому. Уважение к этим людям запрещает просто отмахнуться, отделаться от столь резко и определенно написанных строчек, требует размышлений...

К примеру, разве так уж важно, что Пушкин не был на юге осенью 1825 года? Во-первых, абстрактно говоря, речь могла идти о каком-то недружелюбии к поэту, возникшем год и более назад, когда он еще жил в Одессе. Во-вторых, деятельность южан не ограничивалась Украиной: Бестужев-Рюмин, например, ездил в Вильну, Москву; Пестель, Давыдов, Барятинский отправлялись для переговоров с северянами в Петербург. Встречи их с Пушкиным вполне могли быть, и ссылка поэта в Михайловское не отменяла возможных переговоров об участии его в тайном обществе. Как бы ни относились к Пушкину южные декабристы, он для них был явлением — не южнороссийским, а всероссийским...

Но как объяснить реплику Горбачевского о Верховной думе, запрещавшей знакомиться с поэтом?

Хорошая память декабриста, многолетняя концентрация его внимания на событиях 1825 года — все это позволяет сказать с полной уверенностью: он действительно слышал нелестные слова в адрес Пушкина от тех лиц, которые составляли для «соединенных славян» Верховную думу. Не стоит при этом ссылаться на слишком большое время, прошедшее между фактом и воспоминанием (1825— 1861). Дело в том, что в Чите и Петровском заводе история декабризма была предметом постоянных дискуссий, обсуждений, в ходе которых вырабатывалась — с конца 1820-х годов — устойчивая, устная версия различных воспоминаний. Из самого письма Горбачевского к Бестужеву, между прочим, видна предыстория «пушкинской темы» — те беседы, что происходили между Горбачевским и Пущиным «в 3-м отделении Петровского каземата». Именно там, заметим, находились оба Ивана Ивановича, когда пришло известие о гибели Пушкина, а затем появились те документы (письмо Жуковского, записка Спасского), где односторонне, с определенным умыслом, подчеркивалось христианское примирение Пушкина с царем и т. п.1 Именно смерть Пушкина вызвала серьезные разговоры декабристов о его судьбе — и тогда-то скорее всего Горбачевский хотел многое высказать Пущину; ему казалось, что Пущин «и сам догадывается»; кое-что, разумеется, было сказано (к этим спорам о Пушкине мы еще вернемся).

Здесь же заметим, что в далеком отголоске 1861 года слышатся более близкие к пушкинскому времени голоса 1837-го.