«александра больше нет...»

После 8-го листа в сборнике Алексеева, как уже говорилось, отсутствует по меньшей мере один лист. Затем на последних страницах (листы 9—10) очень интересный, прежде не публиковавшийся документ на французском языке, озаглавленный «Du successeur d'Alexandre» — «О преемнике Александра»1.

Работа, по ряду признаков, выделяется из предшествующего «пушкинского» комплекса документов. Первая же фраза: «Alexandre n'est plus» («Александра больше нет») показывает, что текст мог быть внесен Алексеевым в тетрадку не раньше, чем через полтора года после расставания с Пушкиным. Наиболее вероятная дата написания — 1826 год, так как о царском манифесте, объявлявшем приговор декабристам (13 июля 1826 года) говорится как о совсем недавнем факте («только что Манифест оповестил о существовании заговора...»). События нового царствования не столько анализируются, сколько предсказываются (восстание относится к «последним событиям в России»).

Сборник Н. С. Алексеева сохранил произведение, посвященное историческим судьбам России, а также 14 декабря как великому итогу прошедшего и предвестнику будущего. По духу, глубине, логике и страстности оно во многом близко к более поздним знаменитым сибирским статьям и письмам декабриста Михаила Лунина и, видимо, не имеет аналогии в публицистике конца 20-х годов.

Сочинение «О преемнике Александра» весьма загадочно, неизвестно кем составлено. Рассмотрим возможность авторства самого П. С. Алексеева.

30 октября 1826 года он имел основание вспомнить в письме к Пушкину: «Мы некогда жили вместе; часто одно думали, одно делали и почти — одно любили» (XIII, 300). Однако при всей радикальности воззрений Алексеев не был ни литератором, ни публицистом и, судя по воспоминаниям современников, преимущественно собирал и сохранял образцы не предназначенной для печати литературы, созданной друзьями, единомышленниками (иногда — противниками).

По тому, что известно об Алексееве, а также исходя из содержания статьи «Du successeur...», следует признать маловероятным авторство самого обладателя сборника. Некоторые места из статьи позволяют предположить, что она написана каким-то внимательным иностранным (французским?) наблюдателем: о России и славянах говорится как бы «со стороны» и подчеркивается между прочим, что —

«Великая славянская раса, на пассивной безропотности которой основывались гарантии благополучия всего материка, — дрогнула и пошатнулась, включаясь в стихийное движение цивилизации, на огромном пространстве от Дуная до зоны вечного льда.

Несомненно, эти народы, в отличие от французов, далеки еще от стадии массового движения за новое социальное устройство, которое в силу незнания они не сумели бы оценить».

В исследовательской литературе отмечены две различные оценки (сочувственная и враждебная), характерные для большинства сочинений о декабризме, появившихся на Западе непосредственно после восстания1. С первой группой работ (вроде сочувственной декабристам книги Обернона2) статью «Du successeur...» сближает доброжелательный интерес к деятельности русских тайных обществ.

«Только что Манифест оповестил о существовании заговора для того, чтобы добиться от нового государя конституции, а также предохранить нацию от действий абсолютной власти неограниченного самодержавия. За сим последовали многочисленные аресты; путем жестоких расследований была составлена статистика заговорщиков, которым приписывали преступные замыслы: статистика, которая, разделив их всех на многочисленные категории, показала, что в России существовала огромная оппозиция к системе Александра, и, следовательно, общественное мнение высказалось за иную систему, при которой оно могло бы выражаться в законных формах».

В то же время автор работы не свободен от определенного стереотипа мышления, свойственного части западных публицистов и связанного во многом с недостатком информации о декабристах. Автор-аноним, как и Обернон, почти игнорирует вопрос о крепостном праве и связи декабристской программы с народными потребностями: для него восстание — в основном дело прогрессивной аристократии, цивилизованных «бояр».

«Но именно благодаря отсталости <славянских> народов аристократия, находящая в этом выгоду, имеет над ними большую власть, и она только одна представляет политическое лицо нации. Именно в аристократическом классе общества следует искать духовную мощь этой нации и изучать ее возможности.

Однако должны ли мы признать, что великая мысль о смене учреждений Российской империи пришла лишь союзу молодых офицеров, единственная привилегия которых была в их преданности этой идее? Не справедливее ли признать, что они были обреченным авангардом (enfants perdues), захваченным гибельной идеей, время которой в России пришло, но которая еще не созрела. Однако появление этой идеи изменило в глазах у всех положение этой империи».

Из ранних статей о декабризме анонимная работа в сборнике Алексеева выделяется сильной и последовательной аналитической логикой, основанной на принципах «естественного права» и утверждающей неизбежность новых общественных выступлений и коренных перемен в России.

«Чем обширнее статистика российских заговорщиков, тем яснее указывает она на масштабы идеи, принявшей подобную форму. Эта статистика означает, что политический курс империи, бывшей до сих пор лишь выражением единовластья, осложнится существованием оппозиции в дворянских кругах. Итак, этот курс отныне неизбежно и беспрестанно должен будет считаться с оппозицией, с которой правительство приговорено жить бок о бок.

«Приговорено» потому, что невозможно сослать в Сибирь существующее воззрение: спору нет, туда ссылаются отдельные лица — нет ничего проще этой меры для государства в момент успеха. Но это воззрение есть нравственная основа тех обычаев, распространению которых среди бояр на протяжении века изо всех сил способствовали самодержцы: это то, что покоилось под бородами, которые сбрил боярам Петр Великий.

Усвоив эти обычаи, бояре усвоили также их новый дух и новые потребности. Позже правительство пожевало остановить развитие этого духа и изменить эти потребности — и оно породило оппозицию, которую сегодня силится уничтожить».

Легко заметить сходство только что процитированных строк с пушкинским — «свобода — неминуемое следствие просвещения». Эта близость, вероятно, была замечена Алексеевым, который тем охотнее мог соединить «единомышленников» на страницах своего сборника. Данная особенность публикуемого текста позволяет предположить, что он мог быть написан и каким-то неизвестным нам русским (или находящимся в России) публицистом.

Созвучие пушкинским «Замечаниям...» обнаруживается и в следующих строках рукописи «О преемнике Александра»:

«Ничто так не оскорбляет нацию, которой разом дали просвещение и славу, как быть отстраненной от всякой политической деятельности, от всякого влияния на дела своей страны, как это было при последнем самодержавном режиме в России.

Ничто так не оскорбляет, как видеть интересы отечественной политики доверенными иностранцам, пришедшим со всех земель править ими с одной только целью обогащения.

Русские перешагнули время, когда им приходилось искать во вне деятелей их цивилизации, деятелей, всегда преданных власти, их привлекшей, и всегда равнодушных к будущему страны, их использующей».

Наконец, финальной реплике пушкинской работы о самовластии и «удавке», теме закона, который выше монарха (ода «Вольность»!), как бы вторят строки об Александре I из статьи «Du successeur...»:

«Сей монарх, посвятивший всю жизнь свою созданию теорий легитимизма, — сам и разбил их, заранее приняв отречение законного наследника от престола, дабы передать эту роль другому, не думая о том, что законность есть нечто, превышающее человеческую власть.

Находящаяся над обществом, она существует уже сама по себе, — следовательно, не допускает ни выбора, ни предпочтения со стороны общества, ибо если допустить последнее, то законность изменит своей сущности и окажется в области людской прихоти и случая, откуда должно ее изгнать.

Именно таково было содеянное Александром, и опасность не замедлила дать себя почувствовать. Одно мгновение сомнения на этот счет потрясло всю Империю, и залпы, возвестившие восшествие на престол нового государя, затопили кровью ступени, по которым он шел к трону».

Мы далеки от мысли обнаружить прямое влияние потаенного пушкинского сочинения 1821—1822 годов на воззрения «анонима» (хотя теоретически, через посредство Алексеева, такую связь и можно вообразить). Важнее — то сродство мыслей и чувств, которое естественно возникало у многих передовых мыслителей независимо от личного знакомства или общения.

В 1826 году, как и в последующие несколько лет, Н. С. Алексеев продолжал службу в аппарате новороссийского наместника М. С. Воронцова, и скорее всего статья была скопирована или написана в Одессе. В любом случае, даже воспроизведение такого документа вскоре после завершения суда и следствия над декабристами, в условиях страха и усталости, распространившихся в обществе, само по себе было немалым подвигом.

Хотя Н. С. Алексеев копировал этот текст много позже предыдущих «глав» своего сборника, имеется, однако, определенная закономерность в том, что рукою друга Пушкина, рядом с противоправительственными заметками по истории XVIII века самого поэта и другими политическими материалами, переписано неизвестное сочинение, посвященное анализу событий 14 декабря с позиций, отнюдь не совпадающих с официальным и обязательным «Донесением следственной комиссии»: вольно или невольно, состав алексеевского сборника после внесения работы «О преемнике Александра» отразил разные этапы общественного движения того времени.

Надо думать, что Алексеев, продолжая службу на юге, считал своим долгом сохранять важные сведения, воспоминания, материалы о том свободомыслии, к которому сам имел прямое касательство (30 октября 1826 года он констатировал: «Теперь сцена кишиневская опустела, и я остался один на месте, чтоб, как очевидный свидетель всего былого, мог со временем передать потомству мысли и дела наши»). Сохранение текста «Du successeur...» было, очевидно, частью этого плана.