Алексеевская копия

Мы пытались извлечь максимум сведений об «Исторических замечаниях...» сначала из их белового, окончательного текста; затем в сохранившихся черновиках присматривались к важнейшей для нас параллели — «Наполеон» и сочинение о Петре, преемниках Петра, XVIII веке.

Теперь обратимся к третьему источнику, сборнику Алексеева...

В сборнике точно такие же листы, как в пушкинской беловой рукописи: водяной знак — «1818»; и лев с мечом в овале: тот же размер — 215х340 мм. Три двойных, вложенных один в другой листа у Пушкина, у Алексеева — пять двойных листов (поэт оставлял большие поля, писал почерком легким и свободным; у Алексеева же полей нет, а почерк «опрятный и чопорный...»). Вероятно, и те и другие листы куплены в одной лавке, в одно время: скорее всего друзья, жившие на одной квартире, пользовались одной общей пачкой бумаги «фабрики господ Хлюстиных» (а поскольку Пушкин на такой бумаге обычно не писал, то, вероятно, просто взял для беловика «Исторических замечаний...» несколько листов со стола Николая Степановича). По наблюдениям специалистов, записи обычно бывают всего на несколько — максимум на десять лет позже возраста бумаги: Пушкин на бумаге «1818» написал текст «№ 1», помеченный: «2 авг<уста> 1822 <года>». Алексеев, очевидно, составлял свой сборник примерно в то же время. В этом еще более убеждает сравнение пушкинского автографа и алексеевской копии.

На первом листе своего сборника, сверху, Алексеев написал заголовок:

«Некоторые исторические замечания»

Затем, на обеих сторонах 1-го и 2-го листа воспроизведен пушкинский текст (у самого Пушкина ушло шесть таких листов). Сходство подлинника и копии — в общем математически точное: те же абзацы, те же запятые и точки с запятой; Пушкин пишет фамилию «домашнего палача кроткой Екатерины» Шешковского через «и» — (Шишковский), Алексеев повторяет то же написание.

Написав «бедность этих людей» <духовенства> — Пушкин после слова «бедность» добавил над строкою «и невежество». Алексеев учел.

О католическом духовенстве Пушкин заметил, что оно «составляло особое1 общество, независимое от гражданских законов, и вечно полагало суеверные преграды просвещению».

Алексеев внес в копию слово «вечно», вписанное Пушкиным позднее.

Выражения и слова, замененные Пушкиным уже в беловике, Алексеев дает в самой поздней, верной редакции:1

В первом абзаце было: «Ничтожные наследники северного исполина, ослепленные блеском его величия».

Пушкин затем заменил слово «ослепленные» — на «изумленные».

В четвертом абзаце вместо: «самый разврат сей хитрой женщины» — Пушкин написал: «самое сластолюбие» (при этом не заметил несогласованности, оставшейся от первого варианта, и не переменил слова «он» (разврат), — на «оно» (сластолюбие), которое «возбуждало гнусное соревнование в высших состояниях»; у Алексеева — все согласовано.

В том же абзаце было: «В длинном списке ее любимцев, обреченных ненависти потомства...» Пушкин заменил слово «ненависти» более точным и оскорбительным — «презрению»; поскольку Алексеев учел все эти поправки — ясно, что он копировал уже после многих исправлений Пушкина.

Мало того, можно доказать, что Алексеев копировал именно этот сохранившийся пушкинский автограф, а не какой-либо другой... Имеется два случая, когда тексты разнятся: Пушкин употребляет выражение — «гнусное соревнование в высших состояниях», причем слово «высших» у него так написано, что можно прочесть — «вышних» (буква «с» почти не «согнута» и кажется началом буквы «ш»). Алексеев именно так прочитал, и написал в своей копии: «гнусное соревнование в высших состояниях».

Другое отличие; после слов: «Петр I... презирал человечество, может быть, более, чем Наполеон», — в беловом автографе Пушкина (как отмечалось) сначала следовало: «История представляет около его всеобщее рабство. Указ, разорванный кн. Долгоруким, и письмо с берегов Прута приносят великую честь необыкновенной душе самовластного государя; впрочем, все состояния, окованные без разбора, были равны пред его дубинкою. Все дрожало, все безмолвно повиновалось».

Позже Пушкин, очевидно, нашел, что эти рассуждения отвлекают читателя, разрывая последовательное изложение главных мыслей о российском деспотизме. Тогда он перечеркнул эти строки и написал на полях «Note», то есть «примечание». В соответствии с волей Пушкина, только что приведенный отрывок ныне помещают в примечаниях к словам: «Петр I... презирал человечество, может быть, более, чем Наполеон». Однако волнистая линия, которой Пушкин эти строки «разжаловал» из основного текста в примечание, — лишь слегка задела последние слова: «Все дрожало, все безмолвно повиновалось».

Алексеев, копируя рукопись, в этом месте ошибся дважды: не понял пушкинского «Note», ошибочно решив, что перечеркнутые строки вообще исключаются из текста, и, кроме того, не отнес пушкинского зачеркивания к словам: «Все дрожало...». Поэтому в тетради Алексеева после слов о Петре I и Наполеоне следует сразу: «Все дрожало, все безмолвно повиновалось»1.

Оба приведенные примера, особенно второй, подтверждают, что Алексеев снимал копию именно с сохранившегося пушкинского беловика. В Пушкинском доме оба текста можно положить сегодня рядом, точно так же, как некогда они лежали на столе в комнатке Алексеева «у решетчатого окна», в «светлой, чистой избушке, вымазанной <...>», на углу Кателинской и Саловской улиц, близ заезжего дома Наумова в старом городе Кишиневе».

Как видно, не только полное сходство двух рукописей, но даже и различие их показывают, как точно и «опрятно» стремился Алексеев переписать сочиненное ближайшим другом. Эта точность заставляет нас с особенным интересом обратиться к некоторым другим различиям двух текстов.

Заглавие. У Пушкина — ничего, кроме «№ 1». У Алексеева ясно написано то название, которое тридцать лет спустя заимствует из его сборника П. В. Анненков, а за ним — Е. И. Якушкин и другие пушкинисты: «Некоторые исторические замечания».

Не мог Алексеев вдруг сам придумать такой заголовок. Не в его это было характере, да и Пушкин находился рядом, в той же комнате... и не стал бы Николай Степанович предлагать Анненкову им сочиненное название.

Заглавие, несомненно, пушкинского происхождения. Быть может, рукопись имела отдельное название «на титульном листе», и тогда возникают разные объяснения пушкинского «№ 1»:

1. Множественное число, употребляемое в заглавии («Некоторые... замечания») требует нескольких, многих замечаний. «№ 1» — первая группа «замечаний», затем должны идти «№ 2» и, может быть, «№ 3», «№ 4»; в будущем, мы знаем, поэт иногда нумеровал свои сочинения, указывая на последовательность их печатного размещения («II. Отцы пустынники и жены непорочны...» «VI. Из Пиндемонти» и т. п.). Однако заметим все же, что Алексеев, воспроизводя пушкинскую рукопись, не списал «№ 1» (когда он копировал, цифры, наверное, еще не было).

2. У Пушкина мог быть листок со списком разных заглавий. Под № 1 стояло: «Некоторые исторические замечания», Алексеев же просто расшифровал пушкинскую нумерацию.

Позже будут предложены и другие объяснения...

Так или иначе, но название — «Некоторые исторические замечания» — самое достоверное и должно заменить принятое в изданиях редакторское «Заметки по русской истории XVIII века».

Защищая весьма обыкновенное, безликое название: «Некоторые исторические замечания» — нужно задуматься о его происхождении; естественно было бы видеть такой заголовок у введения или одной из глав в книге, уже имеющей более выразительное наименование.

Возможно, тут существовала какая-то нам пока непонятная связь с другими пушкинскими замыслами: раздел под таким заголовком мог быть уместен именно в начале большого сочинения, в основном посвященного «сегодняшним обстоятельствам» (для объяснения которых требуются, однако, «некоторые исторические замечания»).

Различия двух рукописей, «пушкинской» и «алексеевской», не ограничиваются одним заголовком.

Пушкин продолжал работать над текстом в том направлении, которое ясно определилось уже в черновике. Он совсем изымает или переносит в примечания все, что вредит краткости, ясности, стройности изложения, что угрожает утопить важную мысль в подробностях.

Некоторые примечания попали в копию, снятую Алексеевым, другие были внесены Пушкиным позже (может быть, по совету того же Николая Степановича?1).

Примечание 1 о безграмотной Екатерине, кровавом Бироне и сладострастной Елисавете появилось рано, и Алексеев его воспроизвел.

О примечании, помеченном у Пушкина не цифрой, а надписью на нолях «Note», уже говорилось.

Цифрой «2» Пушкин сопровождает слова о «блестящих, хоть и бесплодных победах в северной Турции». Этого примечания у Алексеева нет. Значит, оно написано уже после того, как Алексеев сделал копию (возможно, в ответ на его недоуменный вопрос — почему блестящие екатерининские победы названы «бесплодными»?).

Впрочем, это примечание намечено уже в черновике, и, может быть, Пушкин просто внес его в текст позже.

Остается еще объяснение — что Алексеев не пожелал или забыл внести это примечание в свою копию. Однако его точность и аккуратность опровергают такую возможность; никогда бы не опустил Николай Степанович и колоритное примечание, помеченное Пушкиным как третье (по существу — 4-е), «о славной расписке Потемкина, хранимой доныне в одном из присутственных мест государства». Возможно, это примечание явилось в ответ на вопрос читателей (Алексеева?): «Что за расписка?»

Отсутствует у Алексеева и четвертое (по счету Пушкина) примечание — о том, кто такой Шешковский. Русский перевод «славной шутки госпожи де Сталь» (у Пушкина — примечание 5-е) Алексеев вводит прямо в текст (после окончания французской фразы у него следует: «то есть правление в России есть самовластие, ограниченное удавкою»).

Наконец, в копии отсутствует дата, которой Пушкин завершил свою рукопись «2 авг<уста> 1822 <года>».

Вероятно, дату Пушкин поставил после того, как была внесена последняя поправка.

Алексеев, очевидно, вносил пушкинский текст в свою тетрадь летом 1822 года, совсем незадолго до 2 августа.

Копия Алексеева как бы фиксирует определенный момент в причудливой жизни пушкинской рукописи: только что она была еще совсем не такой (черновики, исправления, дополнения...), вот она ненадолго такова, какою ее читает и переписывает Алексеев — это уж беловая рукопись; но Пушкин продолжает над нею работать и после того, как Алексеев закончил переписку.

Итак, первые два листа алексеевского сборника — современники пушкинских «Замечаний...», их кишиневские «соседи».

Читая их, мы по-прежнему — в пушкинском Кишиневе и можем вслед за поэтом воскликнуть: «Опять рейнвейн, опять Champan, и Пущин, и Варфоломей, и все...»