«одна черта руки моей...»

В 1880 году, к открытию памятника Пушкина в Москве, старший сын поэта Александр Александрович решил пожертвовать хранившиеся у него рукописи отца московскому Румянцевскому музею. Петр Иванович Бартенев отправился в тамбовское имение Пушкиных и вывез оттуда много тетрадей, а также отдельных листов, некогда взятых и возвращенных П. В. Анненковым.

Через четыре года историк литературы, внук декабриста Вячеслав Евгеньевич Якушкин описал пушкинские бумаги лист за листом и обнаружил при этом множество пушкинских строк, не вошедших еще ни в одно издание.

Внимательно изучил Якушкин, а позже и другие пушкинисты, 72 голубоватых листа «в четвертку» так называемой «первой кишиневской тетради», которая в Румянцевском музее числилась под номером 2365, а после переезда в Пушкинский дом стала называться «фонд 244, опись 1, № 831»1. Красные жандармские чернила, обозначающие номер каждой страницы, свидетельствуют, что тетрадь в час кончины Пушкина находилась в его кабинете, попала в «посмертный обыск», и Дубельт был ее первым исследователем. Впрочем, образ грядущего Дубельта, очевидно, входил в число предвидений Пушкина, что доказывают корешки от многих листов, вырванных из тетрадей. Из первой кишиневской, как думал М. А. Цявловский, Пушкин, вероятно, изъял опасные фрагменты «Гавриилиады»2.

Тетрадь начинается «Кавказским пленником», затем идут черновики, наброски, отдельные заметки, рисунки, вносившиеся с конца 1820 до начала 1822 года (параллельно Пушкин писал и в других тетрадях).

На 61-м листе появляется строка: «Самовластие, утвержденное Петром». Строка зачеркнута — за нею: «Петр I не страшился народной Свободы».

Это начинались черновики «Исторических замечаний...». Затем они еще несколько раз возникают и исчезают, перемежаясь с другими сочинениями.

Черновики Пушкина опубликованы3, но еще недостаточно изучены. Между прочим, в печати никогда, кажется, не обосновывалась последовательность появления черновых «Замечаний...» среди других набросков и планов поэта. С этой целью от интересующих нас 60-х листов тетради несколько отступим назад...

На обороте 45-го листа Пушкин записал по-французски:

«18 июля 1821. Известие о смерти Наполеона. Был у армянского архиепископа...» Сообщение о том, что Наполеона уже нет, шедшее с острова Святой Елены до Кишинева три месяца, с 23 апреля (5 мая) по 18 июля, взволновало поэта, вызвало размышления о целой исторической эпохе, как бы окончательно отрезанной этим событием.

Анализируя чернила, которыми заполнялась первая кишиневская тетрадь, Т. Г. Цявловская выделила четыре ясно различающихся сорта (условно обозначив их «а», «b» «c» и «d»): запись о смерти Наполеона сделана чернилами «b» (желтыми или светло-коричневыми) на полях листа, где стихотворение «Гроб юноши». Однако год — 1821 (после «18 июля») вписан позднее (чернилами «a»).

После записи о Наполеоне идут наброски стихов, писем, рисунки, план «Братьев-разбойников», «Песнь о вещем Олеге», портреты Марата, Занда, Ипсиланти и Лувеля (причем первые два изображения на листе 46-м подписаны). Среди записей на листах 45—49-м мелькают поставленные Пушкиным даты: «26 июля», «23 августа 1821 года».

Наконец, на 61-м листе черновик «Исторических замечаний» начинается со слов: «Петр I не страшился народной Свободы» (в окончательном тексте этой фразе, как известно, предшествует длинный первый абзац, который, судя по черновику, сначала намечался «на втором месте»).

Когда же были занесены на 61-й лист тетради интересующие нас черновые строки? По заключению В. В. Гиппиуса и Б. М. Эйхенбаума, сделанному в 1938 году, черновик «Замечаний...» датируется «осенью 1821 года по положению в тетради 2365»1. Прибавим к этому, что чернила на 61-м листе, которые уже много страниц не встречались, — светло-желтые («b»; ими сделана запись о смерти Наполеона). Это первое, но, как увидим, далеко не последнее пересечение «наполеоновских строк» и фрагментов «Исторических замечаний...».

Наконец, соседство черновика «Исторических замечаний...» с программой «Братьев-разбойников», соседство одного из планов «Разбойников» с «Гробом юноши» — все ведет к тому, что летом 1821 года, примерно в одно время с известием о смерти Наполеона, поэт уже писал свой первый исторический труд.

Начало сохранившегося черновика показывает, как много работал над ним Пушкин: несколько слоев поправок, мучительное удаление и возвращение к словам, которые наиболее точно определили бы Петра:

«Самовластие, утвержденное Петром», — пишет поэт-историк и зачеркивает: эта мысль ему пока не нужна.

«Петр I не страшился народной Свободы...» — написав эту строчку, Пушкин продолжает: «Может быть, доверял». Потом еще раз «может быть» — и зачеркивает... «Он искренно любил просвещение» — зачеркнуто. «Неминуемое следствие просвещения» — зачеркнуто... «Просвещение, которое вовлекало...»

Пушкин шел к важной мысли, но она, видимо, не давалась сразу: «Любовь Петра к просвещению» — уводила от уже осознанной главной линии (деспотизм — просвещение — свобода): дело было не в любви... О презрении Петра к человечеству Пушкин пишет сначала условно, не желая угадывать истинных побудительных мотивов царя: «Может быть, доверял [своему могуществу] и оттого презирал...» Затем Пушкин укрепится в своей мысли — и слова «может быть» исчезнут. Эти две поправки усиливали беспощадную оценку петровского самовластья (никаких скидок на «любовь к просвещению»: презрение к человечеству!..). Но тут Пушкин удерживает свое перо уже от противоположной крайности.

«После смерти деспота», — записывает он, но зачеркивает и заменяет: «После смерти Великого человека...»

В беловике мы читаем великолепную, точную фразу, лишенную расплывчатости и ненужных подробностей: «Петр I не страшился народной Свободы, неминуемого следствия просвещения, ибо доверял своему могуществу и презирал человечество, может быть, более, чем Наполеон».

В пушкинском черновике имени Наполеона нет. Это еще, понятно, не доказывает, будто «Исторические замечания...» начались раньше 18 июля 1821 года (известие о смерти Наполеона), но, видно, мысль о сходстве Наполеона с Петром (оба распространяли просвещение и не страшились его следствия — свободы) была сначала Пушкину не ясна. Однако уже со следующего, 62-го листа первой кишиневской тетради начинается «поэтическая победа» над полководцем-императором.

Сначала — «томясь» — (в угрюмом), (в своем), (в унылом) заточенье».

Затем — эпиграф «Ingrata patria...»1 и стихи:

Чудесный жребий совершился:

Угас великий человек...

Только что в черновике «Исторических замечаний...» мы видели: «После смерти Великого человека...» Позже, в беловике, находим «сильный человек», «северный исполин»...

Возникает важнейшая тема — великий человек, то есть великий своими возможностями, передающий движение «огромным составам» государства и «прерывающий связи»... Поскольку же второй сохранившийся черновик «Замечаний...» расположился между первыми набросками стихотворения «Наполеон», — ясно, что с определенного момента работа над «Историческими замечаниями...» и «Наполеоном» шла параллельно. «Наполеона» поэт задумывает вскоре после поразившего его известия со Святой Елены (18 июля!), черновик создавался в сентябре — ноябре 1821 года. В это же время Пушкин, работая над «Историческими замечаниями...», уже пишет о екатерининском правлении и, вероятно, вносит в текст сравнение Петра с Наполеоном. Возможно, что осенью 1821-го первый, черновой вариант «Исторических замечаний...» уже готов.

П. В. Анненков со слов Н. С. Алексеева, знал, что «Замечания...» Пушкина «писаны в Кишиневе в 1821— 1822 годах». Именно в то время, когда Пушкин начинал свое первое историческое сочинение, он был близок со многими выдающимися декабристами: 9 апреля и 26 мая 1821 года — встречи с Пестелем, с 5 августа — общение и дружба с В. Ф. Раевским, тогда же он рисует Занда, Лувеля, Марата, Ипсиланти. Главными событиями тех месяцев были революция и контрреволюция в Италии, Испании, греческое восстание, смерть Наполеона...

Стихотворение «Наполеон» с «Историческими замечаниями...» в ближайшем родстве. «Наполеон» посвящен человеку, подобному Петру, — «великий человек» совершает свой «чудесный жребий», меняет ход исторических судеб. Великий переворот порождает надежды:

Когда надеждой озаренный

От рабства пробудился мир,

И галл десницей разъяренной

Низвергнул ветхий свой кумир;

Когда на площади мятежной

Во прахе царский труп лежал,

И день великий, неизбежный —

Свободы яркий день вставал...

Однако госпожа де Сталь, услышав, что Наполеон — «дитя революции», возразит: «Да, дитя, но отцеубийца». Пушкин позже скажет: «Мятежной вольности наследник и убийца». В стихотворении «Наполеон» находим важные для нашей темы слова:

Тогда в волненье бурь народных

Предвидя чудный свой удел,

В его надеждах благородных

Ты человечество презрел.

«Петр I презирал человечество, может быть, более, чем Наполеон». Наполеон — «человечество презрел».

Но Пушкина не удовлетворяют одни слова осуждения, адресованные тому, кто «...обновленного народа... буйность юную смирил». Он угадывает новое движение мировой и русской истории.

Хвала!.. Он русскому народу

Высокий жребий указал

И миру вечную свободу

Из мрака ссылки завещал.

Такова внутренняя близость исторических заметок и стихотворения, сочиненных в одно время, «на границе с Азией», в кишиневском захолустье, двадцатидвухлетним поэтом и мыслителем...