Пушкиниана

Обыкновенность Алексеева («как многие...») и отношения с Пушкиным — «как у многих» — возможно, отпугнули исследователей. Почти никто этим человеком серьезно не интересовался — только между делом, «для комментария». Что можно было извлечь о Пушкине и Алексееве из стихов, писем, воспоминаний — давно извлекли. Но даже извлеченное, то есть давно и хорошо известное, видимо, никто не суммировал.

Итак, простая задача: какие были у Алексеева тексты, письма, воспоминания и другие материалы, имеющие прямое или косвенное отношение к биографии и творчеству, «трудам и дням» Пушкина?

Даже обыкновенное сложение уже известных материалов ведет к весьма ошеломляющему итогу...

Алексеевская пушкиниана включает:

«Заметки по русской истории XVIII века», с которых началась эта глава. Через пятнадцать — двадцать лет после смерти Пушкина текст «Заметок» впервые попадает к историкам и пушкинистам. В 1859 году наиболее безобидные отрывки пробивает сквозь цензуру и печатает в журнале «Библиографические записки» Евгений Иванович Якушкин, сын декабриста, человек, сделавший очень много для сохранения декабристского и пушкинского наследства. В тетрадях Евгения Ивановича и его друзей отмечается, что сочинение это «писано в Кишиневе в 1821—22 гг.» и «сохранилось в сборнике Алексеева»1.

Гавриилиада. Пушкин написал поэму в 1821 году, но рукопись уничтожил либо так упрятал, что полтора века найти ее невозможно. А сложилась она на глазах кишиневских друзей и, по-видимому, начиналась с какого-то стихотворного послания, от которого уцелели только небольшие черновые наброски.

Б. В. Томашевский, вместе с другими авторитетными исследователями, полагал, что это — стихотворное посвящение Алексееву1. В списке «Гавриилиады», принадлежавшем В. П. Гаевскому (середина XIX века), против строк:

Так иногда супругу генерала

Затянутый прельщает офицер, —

было написано: «Алексеев»2 (в той степени, в какой статский советник Эйхфельдт мог считаться генералом, надворный советник Алексеев являлся офицером...).

У Алексеева была, конечно, наиболее авторитетная копия (если не сама рукопись!): в 1827 году Николай Степанович вставляет в одно из своих писем к Пушкину:

— Какая честь и что за наслажденье...

Это строка из «Гавриилиады»...

Много лет спустя, уже после смерти Пушкина, его лицейский приятель Сергей Дмитриевич Комовский узнает от Алексеева такие строки поэмы, которых больше ни у кого не было: Пушкин, вероятно, решил не называть своих друзей по именам в опасном, кощунственном тексте, но вот что находилось прежде — на месте нынешних 403—406 строк «Гавриилиады» (драка беса с архангелом из-за прекрасной еврейки):

Вы помните ль то розовое поле,

Друзья мои, где красною весной,

Оставя класс, резвились мы на воле

И тешились отважною борьбой?

Граф Брогльо был отважнее, сильнее,

Комовский же — проворнее, хитрее;

Не скоро мог решиться жаркий бой.

Где вы, лета забавы молодой?

«Noel» и альбом. Знаменитый «Noel» («Ура, в Россию скачет кочующий деспот!..») в подлинной рукописи также неизвестен. Пушкинист прошлого века П. А. Ефремов записал в своей тетради это стихотворение с примечанием: «Исправлено по списку с рукописи Пушкина из альбома Н. С. Алексеева»1. Те же строки сохранились в сборнике Е. И. Якушкина и тетради А. Н. Афанасьева2.

Альбом или сборник Алексеева! Там же, по-видимому, были «Заметки по русской истории XVIII века» и «Гавриилиада», а также стихи, посвященные Алексееву...

«Вероятно, никто не имеет такого полного сборника всех сочинений Пушкина, как Алексеев, — свидетельствовал А. Ф. Вельтман. — Разумеется, многие не могут быть изданы по отношениям»3, то есть не могут быть изданы, потому что задевают власть, религию, высоких лиц и другое, чего касаться нельзя — «по отношениям»...

Уже перечисленного, конечно, достаточно, чтобы понять, какова была пушкиниана Алексеева. Но это еще далеко не все.

Вот строки из последнего сохранившегося письма Николая Степановича к Пушкину (23 января 1835 г.) : «В скором времени я обещаю тебе сообщить некоторую часть моих записок, то есть: эпоху кишиневской жизни; они сами по себе ничтожны; но с присоединением к твоим могут представить нечто занимательное, потому что волей или неволей, но наши имена не раз должны столкнуться на пути жизни. В заключение напомню тебе о обещанном экземпляре Пугачева с твоей подписью, которая не раз уж украшала полученные мною от тебя книги».

Вряд ли это ответ Алексеева на письмо — скорее была встреча: Пушкин обещал подарить «Пугачева...»; как и многих других, уговаривал приятеля составлять записки. Вероятно, «в назидание» познакомил Алексеева с тем своим замыслом, о котором свидетельствует так называемая «вторая программа» записок (1833), почти целиком посвященная кишиневскому времени (XII, 310).

Из письма видно, что, кроме «Пугачева», были еще книги, надписанные Пушкиным (и, может быть, письма, их сопровождающие)1, и что существовали записки Алексеева, в которых, конечно, очень много — о Пушкине.

Записки, не дошедшие ни к нам, ни даже к Пушкину...

Прибавив к собранию Николая Степановича также и взятые им перед смертью письма Пушкина к Липранди — мы приближенно «вычисляем» самую значительную из пропавших пушкинских коллекций.

Пропажа, гибель рукописей огорчает, но не удивляет.

Очень многое упущено навсегда, но на многое остаются надежды. Открытия возможны в самых неожиданных местах — среди старинных помещичьих писем, смирно дожидающихся исследователя в недрах областного архива, в забытых альбомах, сохраняемых на дне семейных сундуков, на полях или между страницами книги, дремлющей на полке в маленькой сельской библиотеке, может быть, в тайнике, в стене или фундаменте старого дома и, как это ни парадоксально, — в сочинениях и рукописях прежних пушкинистов.

Следы алексеевского собрания ведут к бумагам первого пушкиниста.