ГЛАВА 15. Сыновья родные и приемные

В Японии изначально развивалась традиция семейных уз, не основанных на кровном родстве. Хотя во время феодализма в Японии существовали кланы, которые часто сравнивают с китайскими родами, эти группы не вели свое происхождение от общего предка, а объединялись на основе преданности одному феодалу — даймё. Таким образом, в Японии еще до эпохи промышленной революции существовали системы ассоциаций, не основанных на кровном родстве; подобные группы в это же время существовали и в Европе.

Фундаментальной основой развитой способности японцев к спонтанной социализированности была сама структура японской семьи. Семейные связи в Японии развиты гораздо слабее, чем в Китае. С точки зрения традиционных обязательств, они менее значительны и более слабы, чем, например, связи в больших семьях центральной Италии. На самом деле с эмоциональной точки зрения японская семья ограничивает своих членов даже меньше, чем американская, хотя она, очевидно, гораздо стабильнее. Более слабые семейные связи в Японии позволили развиваться другим видам объединений, особенно в начале эпохи Эдо (1600—1867), и это послужило источником высокого уровня спонтанной социализированности в ХХ веке.

Конечно, Япония — это конфуцианское общество, позаимствовавшее многие ценности у Китая(1)*. И в Японии, и в Китае сыновняя почтительность считалась главной добродетелью; у детей весьма много обязательств по отношению к родителям, чего нет в европейской культуре. Предполагается, что сын традиционно испытывает большую привязанность к своим родителям, чем к своей супруге. В обеих культурах есть сильная тенденция общественного деления по возрасту, что отражено в японской системе премирования на основе трудового стажа. Обе культуры практикуют поклонение предкам, а традиционная правовая система признает общую ответственность семьи перед законом. В обеих системах женщина строго подчиняется мужчине.

Однако между этими культурами существуют важные идеологические различия, оказавшие прямое воздействие на современную экономическую организацию. Главное отличие заключается в сущности японской ие, что обычно переводится как «домохозяйство», которое существенно отличается от китайского термина цзя, что значит «семья».

Японская ие обычно, но не всегда, соответствует биологической семье. Скорее же это что-то вроде фонда всего имущества домохозяйства, которым сообща пользуются члены семьи. Существует глава домохозяйства, который выступает в роли основного доверенного лица(2)*. Важная черта ие заключается в его прочности, сохраняющейся через поколения; это структура, чьи позиции могут быть временно заняты действительной семьей, действующей в качестве ее хранителя. Однако эту роль не обязательно должны играть биологические родственники.

К примеру, обычно статус главы домохозяйства передается от отца к старшему сыну, однако роль старшего сына может играть человек, не связанный кровными узами с семьей, — он лишь должен пройти определенные правовые процедуры усыновления(3)*. В Японии, в отличие от Китая, процедура усыновления людей, не связанных кровными узами, широко распространена и относительно легка. Если в семье не было наследника мужского пола, то муж дочери впоследствии брал фамилию жены. В результате он мог наследовать состояние ие, и между ним и кровными родственниками не делалось различия. Он даже мог сохранять свои полномочия в том случае, если в семье все же рождался сын(4)*. В древние времена японские семьи не придерживались строгого наследования по отцовской линии в отличие от китайских семей; более того, некоторые семьи практиковали брак по женской линии (наследство и жилье передавалось от женщины к женщине)(5)*. Иногда домохозяйство усыновляло даже слуг. Во многих ие слуги, живущие под одной крышей, имели более тесные связи с семьей, чем кровные родственники из других домохозяйств, и впоследствии они могли пройти ритуал вхождения в родство, поклоняться предку семьи и быть похороненными в семейном склепе(6)*.

Усыновление было не просто одной из маловероятных перспектив, в культуре существовала определенная настороженность по отношению к семейственности, которая была отражена во многих преданиях, повествующих о ленивых или несведущих сыновьях. Совершенно нормальным считалось лишить наследства биологического сына по той или иной причине, если он не подходил для руководства ие, в пользу абсолютно постороннего для семьи человека. Эта практика была более распространена до Реставрации Мэйдзи, особенно в семьях купцов и самураи (поскольку у них было больше имущества). В таких домохозяйствах процент передачи наследства не родным, а усыновленным детям составлял 25—34%(7)*. В Китае подобного рода практика была гораздо менее распространенной.

В Японии на усыновленных «со стороны» детях не стояло клейма(8)*. Усыновляющая семья не подвергалась общественному порицанию, как в Китае (китайцы время от времени критиковали японскую практику «беспорядочного» усыновления, называя ее «варварской» и «незаконной» из-за открытости японцев чужакам)(9)*. Зачастую младшие сыновья семей с высоким социальным положением усыновлялись другими семьями (таких людей называли мукоёси). Например, Эйсаку Сато, премьер-министр Японии в 1964—1972 гг., был в свое время усыновлен, а сам он происходил из выдающейся семьи (его брат Нобусукэ Киси занимал должность премьер-министра несколькими годами раньше)(10)*. Если мы углубимся в японскую историю, то найдем множество примеров того, как приемные сыновья достигали большого положения в обществе. Тоётоми Хидэёси, великий сёгун, заново объединивший Японию в начале эпохи Токугава, происходил из крестьянской семьи и был усыновлен дворянами. Уесуги Ёдзан, даймё области Ёнедзава, тоже был усыновлен из другой семьи даймё(11)*. Эти примеры, не имеющие аналогий в китайской истории, можно приводить бесконечно долго. Согласно одному исследованию, процент усыновлений в семьях самураи в четырех феодальных доменах вырос с 26,1% в XVII веке до 36,6% в XVIII веке и, наконец, в XIX столетии составил 39,3%(12)*.

Второе важное отличие между японской и китайской семьями связано с правом наследования. Как мы уже отмечали, в Китае в течение тысячелетий происходило равное деление имущества среди наследников мужского пола. Япония же создала свою систему майората за довольно короткое время — в эпоху Муромати (1338—1573), что можно сравнить с ситуацией в Англии и других европейских странах(13)*. При таких обстоятельствах большинство поместий, включая семейный дом и (если имелся) семейный бизнес, передавались по наследству старшему сыну или человеку, который воспринимался семьей как старший сын(14)*. Наследник имел разнообразные обязательства по отношению к младшим братьям и сестрам; к примеру, предполагалось, что он возьмет на работу младшего брата или поможет ему сделать карьеру в другой области. Однако он не был обязан делить состояние семьи. Никто не ждал, что младшие сыновья останутся в домохозяйстве, напротив, от них требовалось основать собственное. Поэтому во втором поколении семьи быстро делились на хонкэ и бункэ — старшую и младшую ветвь соответственно. Вдобавок, китайская традиция многоженства не была так широко распространена в Японии. Это не значило, что японские мужчины были более преданны своим женам (практика внебрачного сожительства была широко распространена), это просто означало, что у богатых людей было меньше сыновей с законными правами на наследство.

Институт наследования по первородству имел несколько следствий для семейной и деловой жизни. Прежде всего, крупные семейные предприятия, занимавшиеся торговлей или другими видами коммерческой деятельности, не разделялись между двумя-тремя поколениями наследников, как в Китае. Во-вторых, японские домохозяйства были меньше. В Китае социальным идеалом была объединенная семья, в которой женатые сыновья жили вместе с родителями. Раздельного проживания старались избегать и разъезжались, только если жены сыновей не ладили друг с другом. В Японии, напротив, считалось нормальным, если младшие братья уходили из семейного гнезда и основывали свои собственные домохозяйства, как только старший брат начинал полностью управлять ие. Меньший размер домохозяйства означал, что члены ие не стремились к той степени самостоятельности, которая была присуща китайский «большой» семье, они были вынуждены вести самостоятельную экономическую жизнь. Такая форма организации предполагала большую мобильность в целом, поскольку семьи постоянно ветвились на новые домохозяйства(15)*. Как отмечает Тие Накане, существует связь между размером семьи и практикой усыновления: в Китае не было необходимости столь часто усыновлять посторонних, поскольку большие семьи и разветвленное родство предполагали наличие гораздо большего числа наследников, если у главы семьи не было биологических сыновей(16)*. Наконец, младшие сыновья не наследовали значительной части семейного состояния, поэтому они обеспечивали постоянный приток кадров в другие виды сферы: бюрократический аппарат, военное и коммерческое сословия. Эти альтернативные пути, несомненно, повлияли на степень урбанизации в Японии, поскольку многие люди, лишенные наследства, стремились в город.

Различия между японскими и китайскими семьями очевидны даже на уровне традиций получения имени. В Японии гораздо больше фамилий, чем в Китае, а китайских, в свою очередь, больше, чем корейских. Относительно небольшое количество фамилий в Китае свидетельствует о сплоченности семейных и родственных групп. Китайские фамилии очень стары, некоторым из них больше двух тысяч лет. Никого не удивляет, если спустя много лет жители одной деревни носят одну фамилию. Семьи разыскивают отдаленных родственников по женской линии и стараются включить их в свою семью, а отдаленные родственники стремятся доказать свое родство со знатной семьей. Плюс к этому, мужчины одного поколения и носящие одну фамилию обычно имеют сходные имена. В Японии, напротив, до эпохи Токугава фамилии обычно не использовались, отец с сыном даже не были связаны общим именем. Домохозяйства легко делились на более мелкие, и бункэ (старшие домохозяйства) не заставляли хонкэ (младшие домохозяйства) поддерживать связь. Благодаря относительной легкости разделения домохозяйств и традиции усыновления в одном географическом районе практически никогда не главенствовали одна или две влиятельные семьи(17)*.

Отличия между японской ие и китайской цзя нашли отклик в большинстве социальных групп. Как мы уже видели, основой китайской семьи было родство, а иногда родственные организации более высокого порядка, т. е. кланы. Хотя родство в Китае является путем социализированности и за пределами семьи, все равно речь идет о кровной связи. В Японии существовали и более крупные организации, называемые додзоку, что обычно переводится как «клан», однако они никогда не основывались на родственных отношениях, как в Китае(18)*. Они не базировались также и на территориальном признаке или принадлежности к конкретному землевладельцу(19)*. Скорее их основой были взаимные обязательства, которые добровольно принимались во время периода феодальных войн и внутренних беспорядков в Японии. Так, например, самурай мог быть связан с группой крестьян в деревне, обеспечивая их защиту от бродячих банд и получая взамен причитающуюся ему часть сельскохозяйственной продукции. Подобные обязательства могли взять на себя феодал (даймё), с одной стороны, и самураи, которые воевали за него, — с другой(20)*. С течением времени эти обязательства принимали ритуальный характер, но не наследовались, поэтому организация не могла выжить без добровольного обновления от поколения к поколению, как это было в китайских родственных объединениях. Эти объединения также не походили и на американские добровольные организации вроде Объединенной методистской церкви или Американской медицинской ассоциации. Кроме того, вхождение в эти отношения было добровольным, а выход — нет; моральная ответственность перед выполнением взаимных обязательств продолжалась всю жизнь и принимала характер религиозного обета.

С самого начала феодального периода японское общество значительно отличалось от китайского по своему характеру. В японском обществе семьи были относительно маленькими и хрупкими, одновременно появилось большое количество социальных организаций, основанных не на родственных отношениях(21)*. С другой стороны, прочность несемейных организаций привела к тому, что семейные связи стали более уязвимы, особенно с точки зрения китайской культуры. Тие Накане замечает, что «даже в довоенное время отношение японских детей к своим родителям часто удивляло китайцев, посещавших Японию, поскольку, по их мнению, дети не оказывали родителям должного уважения»(22)*. Как и китайская, японская семья изменялась в результате урбанизации и экономического роста(23)*. Однако эти изменения (в противовес ситуации в Китае) меньше повлияли на японские социальные и коммерческие организации, поскольку последние в меньшей степени были основаны на принципе семейственности.

В японском обществе повсеместно были распространены группы, похожие на ие; глава такой группы назывался иемото. Групп с такой организацией было особенно много в области традиционных искусств и ремесел (стрельба из лука, фехтование, чайная церемония, театры Но и Кабуки, икебана и т. д.). Группы иемото — это неродственные объединения людей, которые ведут себя так, как если бы они были родственниками. Учитель играет роль отца, ученики — детей; подчинение в группах имеет иерархический характер и передается по мужской линии, как в обычных семьях. Важнейшими социальными связями были не горизонтальные отношения среди равных (например, среди учеников одного мастера), а вертикальные — между старшим и младшим(24)*. Эти отношения можно сравнить с японской семьей, где связь между родителями и детьми гораздо сильнее, чем между братьями и сестрами. Группы иемото напоминают современные добровольные организации на Западе, поскольку не базируются на родстве; кто угодно может примкнуть к этому объединению по собственному желанию. Однако они похожи на семьи тем, что отношения внутри группы носят не демократический, а иерархический характер, поскольку сложить с себя принятые моральные обязательства не так просто. Однако членство в группе не наследуется, то есть не может быть передано от отца к сыну(25)*.

Антрополог Фрэнсис Су утверждает, что группы типа иемото связаны не только с привычными искусствами и ремеслами, но составляют структуру практически всех организаций в Японии, в том числе и коммерческих(26)*. Скажем, японские политические партии делятся на квазипостоянные фракции, возглавляемые старейшим членом партии. Эти фракции не отражают определенных идеологических или политических позиций, как, например, фракции американской Демократической партии. Скорее, это группы, подобные иемото, скованные добровольными и личными взаимными обязательствами между лидером фракции и его последователями. В японских религиозных организациях существует та же структура, что и в группах иемото. В противоположность китайцам, посещающим те храмы и гробницы, которые считают нужным, японцы «принадлежат» определенному храму подобно тому, как американцы «принадлежат» определенной церкви, поддерживая ее благотворительными взносами и развивая личные отношения с монахом или настоятелем(27)*. Следовательно, религиозная жизнь в Японии более организована и строга, чем в Китае.

Такая форма организации создает определенную привычку, которая переносится на деловой мир: если о японских фирмах зачастую можно сказать, что они похожи на семью, то китайские — собственно, и есть семья(28)*. В японской корпорации присутствуют структура власти и чувство морального обязательства между членами, что делает ее сходной с семьей, однако в ней также есть и элемент самостоятельности, не разрушаемый соображениями родства; в этом отношении японская корпорация гораздо больше походит на западные добровольные ассоциации, чем на китайские семьи или кланы.

Совершенно разное положение семьи в японском и китайском обществах объясняется и японским вариантом конфуцианства. Япония является конфуцианской страной по крайней мере с VII века, когда принц Тайси Сотоку создал конституцию Японии, основанную на принципах конфуцианства и состоявшую из 17 статей(29)*. Некоторые исследователи говорят, что японское конфуцианство устанавливало те же нормы поведения, что и китайское; однако в Японии в своих ключевых аспектах это учение претерпело значительные изменения(30)*. Конфуцианское учение постулирует несколько добродетелей, и ударение на различные добродетели может иметь явное выражение в реальных социальных отношениях. К примеру, из пяти основных добродетелей ортодоксального конфуцианства самыми важными были следующие две: благожелательность (цзэн), которую к членам своей семьи люди обычно испытывают в естественном порядке, и сяо — сыновняя почтительность(31)*. Преданность, или верность, в китайском конфуцианстве тоже являлась добродетелью, но она воспринималась скорее как личная, а не социальная: человек верен себе и своим убеждениям, а не носителю политической власти. Более того, для китайцев добродетель преданности была связана с добродетелью справедливости или правосудности (и)(32)*. Предполагалось, что если внешний источник власти, требующий преданности, действует неправосудно, цзэн не требует от человека слепой покорности.

Когда конфуцианство было завезено в Японию и начало приспосабливаться к местным условиям, относительный вес этих добродетелей существенно изменился. В документе, типичном для японского понимания конфуцианства, — императорском постановлении для армии, выпущенном в 1882 году, — добродетель преданности была возведена в высший ранг, а благожелательность вообще не упоминалась(33)*. Кроме всего, по сравнению с китайской версией неуловимо изменился сам смысл преданности. В Китае эта добродетель обладала этическим смыслом: человек имел определенные обязанности по отношению к самому себе, то есть имелись стандарты поведения личности, которым нужно соответствовать. Такой подход являлся своеобразным функциональным эквивалентом западного понятия личной совести. Преданность господину должна была согласовываться с чувством долга перед собственными принципами. Напротив, в Японии абсолютно безусловное значение имел долг по отношению к господину(34)*.

Значение того, что преданность в японском конфуцианстве заняла ключевую позицию, а сыновняя почтительность — нет, может быть понято на примере системы социальных обязательств. Мы уже отмечали, что в традиционном Китае, если отец нарушал закон, сын не был обязан сообщить о преступлении органам правопорядка. Долг по отношению к семье был важнее долга перед политическими властями, даже выше власти императора. В Японии, наоборот, в такой ситуации сын стоял перед дилеммой, поскольку был обязан сообщить о своем отце органам правопорядка: преданность даймё превосходила преданность семье(35)*. Центральная роль обязательств по отношению к семье придала китайскому конфуцианству его особый характер. Хотя ортодоксальное конфуцианское учение настаивало на преданности императору и поддерживающей его бюрократической элите, семья выступала на первый план в качестве своеобразного оплота, защищающего личную независимость от контроля государства. В Японии все было наоборот: политические власти контролировали семью, и теоретически ни одна из личных сфер жизни не была защищена от их вторжения(36)*.

Сегодняшняя преданность самурая своему даймё имеет форму преданности современного японского исполнителя, «специалиста на окладе», компании, на которую он работает. Свою семью он приносит в жертву: он редко проводит время дома и лишь иногда видит своих детей, пока они растут; выходные и даже отпуск чаще тоже посвящены не жене и детям, а компании.

Японцы изменили китайское конфуцианское учение, чтобы приспособить его к своим политическим обстоятельствам. В Китае даже императорская власть не была абсолютной; она могла быть полностью подорвана, если император терял «Мандат Неба» из-за своего безнравственного поведения. Китайские династии не задерживались у власти дольше нескольких столетий, что свидетельствует о непостоянном характере китайской политической власти. В Японии, наоборот, существовала единственная нерушимая династическая традиция, начавшаяся с мифического основания страны, и никакого политического эквивалента потере «Мандата Неба» не существовало, японский император ни при каких условиях не мог лишиться трона. Неоконфуцианство было воспринято так, чтобы не допустить его политического влияния, посягающего на прерогативы императора и правящего класса.

Более того, обычно на вершине японской политической системы находились военные, Китай же традиционно управлялся чиновничьей прослойкой «благородных». Управляя Японией, они создали свой собственный этический кодекс — бусидо, или «самурайский кодекс»; главными добродетелями этой системы были добродетели военные: преданность, честь и мужество. Семейные связи четко подчинялись феодальным(37)*. Когда в начале эпохи Токугава было принесено в Японию китайское конфуцианство Сунской школы, подробно разработанное Чжу Си, то оно было приведено в соответствие с кодексом бусидо, и акцент делался именно на преданности. Хотя в те времена и возникали споры о том, что важнее — сыновняя почтительность или преданность, последняя добродетель в итоге одержала верх(38)*.

Возвышение добродетели преданности в японском конфуцианстве произошло довольно давно, однако после Реставрации Мэйдзи были предприняты дальнейшие усилия для распространения этой идеологии, чтобы поддержать правительство в его стремлении модернизировать и объединить нацию(39)*. Надо сказать, что японские попытки в XIX веке использовать конфуцианство для изменения климата в стране в чем-то были схожи с политикой экс-премьера Сингапура Ли Кван Ю в 1990-х. Императорский указ солдатам и матросам, выпущенный в 1882 году, и императорский рескрипт об образовании 1890 года использовали терминологию конфуцианства, чтобы возвысить добродетель преданности государству(40)*. В конце столетия японские власти и предприниматели, столкнувшись с проблемой дефицита рабочей силы и текучести квалифицированных кадров, стали способствовать распространению идеологии, которая изначально рассматривалась как учение для высших слоев общества. Сам принцип преданности был расширен и касался уже не только преданности государству, но и преданности компании и прививался через систему образования и на рабочих местах(41)*. Чалмерс Джонсон прав, утверждая, что это был политический акт, направленный на удовлетворение потребностей государства и общества на определенном этапе их развития(42)*. Однако процесс прошел успешно лишь потому, что само понятие преданности было глубоко укоренено в японской культуре, — далеко не ясно, могли ли подобные учения найти отклик в китайском обществе.

Одним из следствий этой трансформации китайского конфуцианства является то, что в Японии роль гражданского и национального самосознания более высока, чем в Китае. Я уже отмечал, что китайская семья в некотором смысле является защитой от деспотичного и алчного государства, и, следовательно, семейный бизнес инстинктивно ищет способы укрыться от налогов. В Японии ситуация совершенно другая, поскольку семья слабее и индивиды подчиняются разным властным структурам с вертикальной организацией. Весь японский народ во главе со своим императором является, по сути, гигантской ие и требует от человека определенного уровня моральных обязательств и эмоциональной привязанности, чего никогда не было в Китае. В отличие от Японии, в Китае гораздо меньше развита позиция «мы-против-них» по отношению к чужакам, китайцы скорее предрасположены отождествлять себя с семьей, родом, религией или народом.

Обратной стороной японского национализма и склонности доверять только друг другу служит недостаток доверия к неяпонцам. С этими проблемами сталкиваются иностранцы, живущие в Японии, как, например, большая корейская община, о которой уже подробно говорилось ранее. Недоверие к неяпонцам так же очевидно и в практике японских компаний, работающих в других странах. Японии удалось довольно успешно экспортировать основные элементы «облегченного производства» в Соединенные Штаты, однако сами японские «транспланты», то есть сборочные заводы на территории США, с трудом вписались в сеть местных поставщиков. Японские автомобильные компании, строившие эти заводы, пытались привести с собой на американский рынок и своих японских сетевых подрядчиков. Согласно одному исследованию, примерно 90% комплектующих для сборки японских автомобилей в Америке привозились из Японии или с дочерних японских компаний, расположенных в Америке(43)*. Это неудивительно, учитывая культурные отличия между японской сборочной компанией и американским субподрядчиком, но неудивительно и то, что данные различия приводили к некоторым трениям. Приведем другой пример: японские многофилиальные компании для управления своим заокеанским бизнесом использовали японских менеджеров, хотя на родине они редко были исполнителями того же уровня. Американец, работающий в филиале японской компании в Соединенных Штатах, может достичь довольно высокого положения, однако вероятность того, что его пригласят работать в Токио или даже другой филиал за границей, практически равна нулю(44)*. Однако есть и исключения. Компания «Sony America», к примеру, имеющая большой штат американских сотрудников, обладает высокой степенью независимости и часто оказывает влияние на своего учредителя в Японии.

Следует отметить еще одну особенность японской культуры, которая позволила внести элемент гибкости в деловые отношения. Суть ее заключается в том, что в Японии очень долгое время существовало различие между реальными и номинальными носителями власти. Этот момент весьма сильно отличает японскую культуру от китайской. В Японии реальный правитель очень часто был анонимной персоной, стоящей в тени, и руководил опосредованно. Даже Реставрация Мэйдзи лишь номинально вернула трон императору для расширения интересов сёгуната. Переворот был осуществлен группой знати из префектур Сацума и Тёсю, которая действовала от имени императора. Последний имел мало власти как до, так и после Реставрации. На самом деле, Японии удалось сохранить единую, нерушимую династию только благодаря тому, что японские императоры не обладали реальной властью. В отличие от Китая, где императоры часто действительно правили, в Японии борьба за лидерство велась советниками главы государства, которые создавали видимость нерушимости традиции и закона, а на самом деле столь рьяно боролись за власть, что часто дело доходило до гражданской войны.

Как и широко распространенная практика усыновления, тот факт, что в Японии не совпадали реальные и номинальные источники власти, был важным преимуществом и для политических, и для коммерческих достижений. В конце 1980—начале 1990-х многие лидеры, обладающие реальной властью в КНР, уже справили восьмидесятилетие, они были еще соратниками Мао или начинали свою карьеру во время революции 1949 года. У молодых лидеров не было никакой возможности их потеснить, а проведение политической реформы было отложено, поскольку страна ждала их смерти(45)*. (Подобная ситуация существует в Корее, чья культура больше похожа на китайскую, чем на японскую. Так, Северная Корея по сути оказалась заложницей долгожительства своего лидера Ким Ир Сена.) В Японии ситуация абсолютно другая, здесь слишком старые или уже некомпетентные лидеры ненавязчиво перемещались на почетные посты, а реальная власть переходила в руки более молодых людей. Корни этой традиции можно найти в крестьянском домохозяйстве: нередко глава семьи переезжал из главного дома в меньший, передавая власть своему старшему сыну, когда последний достигал определенного возраста и мог нести ответственность, связанную с лидерством. Хотя японцы уважают старость, они также уважают старика, который, как Соитиро Хонда, понимает, когда его время вышло, и передает власть более молодому и энергичному(46)*.

Исследование исторических корней таких японских институтов, как ие, иемото, система майората, правила усыновления и тому подобных, выходит за рамки этой книги. Однако следует заметить, что многие авторы, объясняя причины, по которым подобные институты возникли только в Японии и нигде больше в Восточной Азии, не отмечают децентрализованной природы политической власти в Японии(47)*. Эта страна, как Германия и северная Италия, и в отличие от южной Италии, Франции и Китая, в доиндустриальный период никогда не управлялась сильным, централизованным правительством с обширным бюрократическим аппаратом. Хотя Япония и гордится своей неразрывной династической традицией, однако императоры в Японии всегда были слабы и не стремились покорить народ, как, например, во Франции — стране феодальной аристократии. Власть широко распределялась между несколькими враждующими кланами, чьи позиции все время менялись. Провал попыток центральной власти сосредоточить контроль в одних руках дал возможность развиваться мелким объединениям. Скажем, во время реформ Тайка (VII век) местные феодалы переманивали крестьян из императорских поместий, обещая им военную защиту от притязаний императора(48)*. Как и в Европе, длительные периоды гражданской войны способствовали росту независимых феодальных поместий, которые существовали за счет обмена между крестьянами и самураи — рис в обмен на защиту, — и в этих отношениях родство не играло никакой роли. Таким образом, сама идея взаимных обязательств, основанных на взаимообмене услугами, глубоко укоренена в японской феодальной традиции(49)*. Децентрализованная политическая власть давала волю личной экономической деятельности. К примеру, перед Реставрацией Мэйдзи правительства многих провинций (хан), на которые была разделена Япония в эпоху Токугава, создавали свои собственные промышленные предприятия — после 1868 года именно на их основе было организовано большинство производственных компаний. Опять же, как и в Европе, раздробленная власть способствовала росту больших городов — таких, как Осака и Эдо (Токио), — в которых развивалось крепкое сословие торговцев(50)*. В Китае возникновение подобного сословия в любом случае шло бы вразрез с интересами императорской власти, которая или взяла бы его под свой контроль, или хотя бы регулировала его деятельность.

Несомненно, значительную роль для достижения успеха в экономике играли и другие особенности японской культуры. Одна из них связана с особым характером японского буддизма. Как показали Роберт Белла и другие исследователи, доктрины буддистских монахов Байгана Исида и Сёсана Судзуки в начале эпохи Токугава благословили светскую экономическую деятельность и создали деловую этику, весьма похожую на учения раннего пуританства в Англии, Голландии и Америке(51)*. Другими словами, в Японии существовало некое подобие протестантской трудовой этики, которая была сформулирована примерно в одно время с европейской. Это явление тесно связано с традиционной дзен-буддистской идеей совершенствования в обычном деле — фехтовании и стрельбе из лука, плотницком деле, производстве шелка и т. п., — которое достигается не внешней техникой, а внутренней медитацией(52)*. Те, кто видел один из ранних фильмов Акиро Куросавы «Семь самураев», должны помнить дзен-мастера, учителя фехтования, который после медитации мог вспороть живот своему врагу молниеносным изящным ударом до того, как жертва понимала, что произошло. Эта страсть к совершенству, сыгравшая столь важную роль в успехе японских экспортных отраслей промышленности, имеет скорее религиозные, чем экономические корни. Хотя японскую трудовую этику разделяют многие страны Азии, традиция перфекционизма присуща лишь немногим из них. Однако я не буду подробно останавливаться на этих аспектах культуры, поскольку они не столь прочно связаны со способностью к спонтанной социализированности(53)*.

Сейчас нам нужно понять, каким образом эти культурные традиции проявляются в современной деловой жизни Японии.