Глава 1. Магия и культура в науке

Большинство исследований магии сделано этнографами и антропологами. Психологи очень редко обращались к этой теме, вероятно, потому, что люди, владеющие магией, редко встреча­ются психологам. А может, и потому, что эта тема не является поощряемой в научном сообществе.

Не знаю, делались ли вообще попытки разграничить магию и культуру, то есть, по сути, выделить магию из культуры, но вот другие разграничения, имеющие целью определить предмет ма­гии, вводились.

К примеру, один из самых блистательных и самых известных антропологов этого столетия Бронислав Малиновский начинает одну из своих лучших статей о магии так:

«Нет обществ, какими бы примитивными они ни были, без религии и магии. Но тут же следует добавить, что нет и диких племен, люди которых были бы начисто лишены научного мыш­ления и элементов науки, хотя часто именно так о них судят. В каждом примитивном обществе, изучавшемся заслуживающими доверия и компетентными наблюдателями, всегда обнаружива­ются две четко различимые сферы, Сакральное и Мирское (Профанное), другими словами, сфера Магии и Религии и сфера Науки»'.

Малиновский написал эту работу в 1925 году. Сейчас, читая ее, я вижу скорее череду вопросов, чем ответов, впрочем, как и сам Малиновский видел вопросы, к примеру, в нашумевших работах Леви-Брюля 2. Часть из них я и попытался задать еще раз, начиная собственное исследование. Какие? Те, что позволяли мне как психологу разграничить магию и культуру. Поясню еще од­ним примером.

1 Малиновский Б. Магия, наука и религия: [СПб] — М.: «Рефл-бук», 1998. — С. 19.

2 См., напр. Леви-Брюль Л. Сверхъестественное в первобытном мышлении. — М.: Педагогика-пресс, 1994.

Примерно в то же время, что и статья Малиновского, в Рос­сии выходит большая работа не менее блистательного русского ученого, коми по происхождению, Алексея Сидорова. Его судь­ба была противоположностью судьбы Малиновского, которому для написания его многочисленных и общепризнанных работ потребовалось всего два года полевых наблюдений на романти­ческих Тробрианских островах. Сидоров сам вырос в той среде, которую описывал, посвятил ее изучению всю жизнь, много лет, уже будучи крупным ученым, вел полевые исследования и как этнограф, и как археолог. И тем не менее, в 1937 году он был арестован и вскоре осужден по делу «Коми буржуазных нацио­налистов». После этого он был погружен в безвестность среди своих и чужих. А между тем многие его взгляды опережали совре­менное ему развитие этнологической науки.

Я использую одну из таких мыслей, высказанных им в «Ма­териалах по психологии колдовства»3, чтобы обосновать собствен­ный подход к исследованию магии сквозь производственную де­ятельность человека.

«Первоначальные формы культа отнюдь не могут быть объяс­нены из каких-либо конкретных религиозных представлений, из каких-либо мифов. Культ имеет самостоятельные источники своего происхождения. Он непосредственно и гораздо ближе связан с инстинктами, с волевой деятельностью человека, чем с облас­тью представлений. Наоборот, религиозные представления, об­ласть религиозного мифа связаны уже с более поздними куль­турно-историческими эпохами, с эпохой возникновения речи.

Если человеческая идеология есть в значительной степени функция общественной и, в конечном счете, хозяйственной жиз­ни, то первичный культ есть эта самая хозяйственная жизнь, понимаемая в широком смысле этого слова, когда магическое и хозяйственное действие находятся в нерасчлененном состоянии в силу отсутствия понятия о магическом как таковом. Если ис­ключить, что то и другое, т.е. культ и миф, не представляют параллельно развивающихся и взаимодействующих процессов, то в основу изучения религии скорее нужно поставить не миф, не представление, тем более не словесное их выражение, а трудовое,

3 Сидоров А.С. Знахарство, колдовство и порча у народа Коми. Материалы по психологии колдовства. — СПб.: «Алетейя», 1997. — С. 20-21.

магически-трудовое действие. (Принцип, установленный еще Гегелем.)

Вместе с тем на этой ступени нерасчлененного реально-магического действия не существует еще для нас пробле­мы магического. Магическое действие, как таковое, начинает сознаваться с момента расчленения представления о вещах, со времени возникновения представлений о сверхъестественном в противоположность таковых о реальном. Магическое действие, возникшее на почве владения орудиями, оставаясь по существу по-прежнему действием, получает теперь свое обособленное значение в свете применения его к объекту не только реальному, но и нереальному. Вполне понятно, что и первичное понятие о сверхъестественном должно было иметь формы, очень близкие к реальному, и последнее в свою очередь было очень расплывчато в своих очертаниях, но тем не менее, раз обособившись, и то и другое в дальнейшем начали разви­ваться самостоятельными путями. Таким образом, проблема ма­гического в нашем понимании связывается с проблемой раздво­ения человеческих представлений о внешнем мире. На почве этого раздвоения вырастают два параллельных мира, мир реальных предметов и мир двойников».

По сути, Сидоров говорит здесь о том, как рождается наше мышление. Это стоило бы разобрать подробнее, но, поскольку он был последователем академика Марра, это не такая уж про­стая задача. Поэтому я просто приведу несколько выдержек из рассказа Малиновского о том, как занимаются земледелием ме­ланезийские туземцы:

«...вся эта деятельность перемежается магией, целый ряд об­рядов выполняется на огородах каждый год в строгих последова­тельности и порядке. Поскольку руководство земледельческими работами находится в руках знахаря, а ритуальная и практичес­кая деятельность тесно связаны, постольку при поверхностном наблюдении может показаться, что мистическое и рациональ­ное поведение так переплетены, что их результаты не диффе­ренцируются туземцами, поэтому их невозможно разграничить и при научном анализе. Так ли это на самом деле?» 4

4 Малиновский Б. — С. 29-30.

Конечно, нет, отвечает Малиновский. Туземец всегда пре­красно различает труд и магию и прекрасно знает, где надо тру­диться, а где колдовать.

«Несомненно, туземцы считают, что магия абсолютно необ­ходима для плодородия их огородов. Что бы произошло без нее, никто не может точно сказать, ибо ни один огород никогда не закладывался без ритуала, несмотря на почти тридцатилетнее европейское правление, миссионерскую деятельность и более чем столетний контакт с белыми торговцами. Не освященный, зало­женный без магии огород, вне всякого сомнения, будет подвер­жен разного рода напастям, нашествиям паразитов, проливным не по сезону дождям, набегам диких кабанов, налетам саранчи и т.п. Однако означает ли это, что все свои успехи туземцы припи­сывают исключительно магии? Конечно же, нет». 5

Точно так же любой туземец прекрасно видит, когда человек выступает в роли знахаря или колдуна, а когда в роли руководи­теля работ.

«То, что было сказано относительно обработки земли, соот­ветствует любому другому из множества видов деятельности, в которых работа и магия идут рука об руку и никогда не смешива­ются», — завершает свое рассуждение Малиновский.

На первый взгляд, создается впечатление, что он как бы оп­ровергает утверждения Сидорова. Однако на самом деле Сидоров просто шире. Сидоров не случайно назвал свою работу психоло­гической. Да, он видит, что на каком-то культурно-историче­ском этапе первобытный человек прекрасно различает деятель­ность и магию. Но он идет дальше и задается вопросом: а всегда ли так было? А если нет, то как было в самом начале, при за­рождении мышления?

Малиновский до этого вопроса не дошел. Хотя при этом он пошел дальше господствовавшего в первой трети двадцатого века среди этнологов мнения, что «наука рождается из опыта, а ма­гия создается традицией» 6. Он, скорее, сближает магию с протонаукой, точно так же, как и Сидоров, выделяя в сознании пер­вобытного человека два мира:

5 Там же. • ' Том же. -

• С. 30,

-С. 21.

«Мы попытались точно выяснить, существует ли в сознании дикаря одна сфера действительности или две, и обнаружили, что помимо сакрального мира культа и веры он знает и светский мир практической деятельности и рационального мировоззрения». 7

Когда читаешь об этих двух мирах сознания, может показать­ся, что Сидоров и Малиновский говорят об одном и том же. В каком-то смысле это так, но стоит разобраться получше, потому что, на мой взгляд, как раз здесь и кроется возможность найти определение понятия «культура», которое позволит начать соб­ственное исследование.

Итак, Малиновский изначально разделил общественную жизнь примитивных народов на «две сферы»: Сакральную (Ма­гия-Религия) и Мирскую (Наука). Что, соответственно, позво­ляет разделить сферу сакрального на Магию и Религию, чем он вполне успешно и занимается в своей статье. Но что из этого относится к культуре?

Мне думается, что для Малиновского этот вопрос просто не правомерен. Потому он его и не задает. Все относится к культуре. Сам Малиновский — культуролог, идущий антропологическим направлением в исследовании культуры или различных культур. И магию он исследует изнутри к лишь как часть культуры.

Сидоров тоже не задает такого вопроса. Но при его подходе он вполне возможен и, по сути, звучит в утверждении о нали­чии «источников происхождения культа». Конечно, культ — это не совсем культура, но это уже очень и очень близко к постанов­ке вопроса о зарождении культуры. И это прямо звучит в словах:

«Он (культ— А.А.) непосредственно и гораздо ближе связан с инстинктами, с волевой деятельностью человека, чем с облас­тью представлений» 8.

Задавая вопрос о том, из чего рождаются «первоначальные формы культа», которые предшествуют религиозно-мифологи­ческим представлениям, то есть Сакральному Малиновского, Сидоров, по сути, задает вопрос: из чего рождается в нашем сознании культура, в которую все входит?

1 Там же. — С. 37. " Сидоров А.С. — С. 20.

Это вопрос психологический, поэтому и появляются упоми­нания о представлениях и инстинктах. И употребленное им выражение «человеческая идеология» надо понимать отнюдь не в привычном нам политизированном смысле, а именно как некое развитие понятия «представление».

Представления как таковые — это предмет личностной пси­хологии. А чем становятся представления, накапливаясь в «об­щественной и, в окончательном счете, хозяйственной жизни»? Идеологией, если мы увидим, что «идеология»— это «идеи» или-«эйдосы», то есть образы или представления в определенной связи. Какой ? Что это за связь ?

Вот ее-то я бы, пожалуй, и назвал культурой. Образы, поскольку они есть лишь восприятия одних и тех же вещей и явлений мира, у всех примерно одинаковы, а культуры разнятся поразительно. Поче­му? Предполагаю, как раз потому, что эти одинаковые образы по-разному увязаны.

Сразу оговорюсь, и магия и культура меня интересуют ис­ключительно как психолога, а в этой книге как прикладного психолога. Иначе говоря, мне нужны лишь самые простые и обоб­щенные определения, чтобы можно было в их рамках начать собирать материал и вести исследование. Своего рода гипотетические предположения о том, чем могут быть эти явления с точки зрения прикладной культурно-исторической психологии. Возмож­но, что итогом исследования и явятся более точные определе­ния. А может, и нет. Достаточно будет, если исследование под­твердит правильность моего подхода.

Во всяком случае, в дальнейшем я буду неоригинально исхо­дить из того, что человеческое сознание проходит несколько ста­дий в своем онтогенетическом и филогенетическом развитии, и самая ранняя из них не имеет отношения к культуре.

Это утверждение предполагает, что сознание оказывается своего рода вместилищем культуры, когда она возникает.

Подход, могущий вызвать возражения, потому что еще Ка­велиным говорилось о материальных хранилищах культуры, ко­торыми являются вещи. Но тут мы сразу разделим предметы, что, собственно говоря, и делает сам Кавелин, а за ним и Сидо­ров. Материальную культуру мы оставим культурологам, а сами перейдем на чисто психологическую почву и оставим своим мате­риалом лишь образы этих вещей, хранящиеся в нашем сознании.

Тут я бы хотел выдвинуть гипотезу, которую, скорее всего, не смогу доказать в этой работе, потому что она требует отдель­ного исследования. Но исходить буду именно из нее, поскольку неоднократно проверял ее в своих прикладных работах.

Сознание ребенка принимает в себя культуру вместе с мышле­нием.

Это утверждение, в свою очередь, предполагает необходимость разделения мышления и разума, которые обычно смешиваются в нашем понимании. Под разумом я, в данном случае, понимаю способность человеческого ума распознавать в окружающем мире и решать задачи, связанные с выживанием. Впоследствии, по мере усложнения жизни — любые задачи. Разум включается тог­да, когда мы сталкиваемся с чем-то совершенно новым, не име­ющимся в нашей памяти, но требующим от нас каких-то дей­ствий. Чаще всего, это или какая-то опасность, или помеха в достижении желания.

Налетев на помеху, человек, это особенно ярко видно на детях, какое-то время не в состоянии ее распознать как помеху. Он просто продолжает повторять предыдущее действие. Но как только он понимает, что помеха есть то, что надо преодолеть, он начинает думать, то есть переходит в состояние «задачности», озадачивается, как говорится в русском языке, и тогда вклю­чается поиск обходных путей.

Это разум. Но это не все, что он делает.

После того, как способ преодолевать какую-то определенную помеху найден, перед разумом встает задача — как облегчить жизнь и не тратить на это дело столько сил. И он закрепляет найденный успешный способ решения этой жизненной задачи в памяти в виде образа.

Этот образ становится привычным способом поведения при столкновении с подобными помехами в будущем. Так рождается мышление.

Те старики, которые рассказывали мне о колдовстве и ма­гии, рассмотрели в словах мышление, мыслить возможность для этимологических игр. Они были большими любителями так на­зываемых «народных этимологии».

Мыслить для них означало Мы-.Слить, то есть Слить Нас в

Общество.

По сути, это очень близко к выражению, имеющемуся в «Сло­ве о полку Игореве», где говорится о «свычаях и обычаях». Мой дед, большой любитель «Слова» и этимологических игр, писал, что и то и другое — привычки. Но в «свычае» скрыто слово «свой», а в «обычае» — общий.

Иначе говоря, сталкиваясь с неведомым, молодое сознание рас­познает помеху как. задачу и включает для ее решения разум. Если решение найдено и проверено, оно закрепляется в виде личной при­вычки— свычая. Eсли же подобная помеха и соответствующая ей задача оказывается постоянно встречающейся на жизненном пути всего сообщества, то постепенно ее решение закрепляется в созна­ниях всех членов общества в виде общественной привычки— обычая. Вот это и есть Слить— Мы, Мыслить в противоположность ра­зумному Думать.

Из способности ума сначала Думать, а потом закреплять най­денные решения в памяти постепенно рождается основной на­бор привычных способов решения жизненных задач, позволяю­щий не задумываться, но и не проигрывать. Его, пожалуй, можно бы назвать мировоззрением определенного сообщества, но пра­вильнее — Образом мира. Этому понятию я уделю немало внима­ния в этой книге, поэтому пока не буду на нем задерживаться.

Сейчас мне важнее указать на то, что Образ мира оказывает­ся как бы костяком нашего ума. На него крепятся и простейшие образы Разума, и сложные образы привычек и обычаев Мышле­ния. В силу этого он не просто двойственен, а гораздо многослойнее. Это, на мой взгляд, и отразилось в словах Сидорова и Малиновского о множественных мирах, в которых живет чело­век. Это не миры, конечно, а образы миров. И какие-то из них есть прямые носители того, что мы называем культурой.

Что же в таком случае есть культура? Я не буду вдаваться ни в обсуждение того, что об этом говорилось на протяжении чело­веческой истории, ни даже в перечисление определений. Я от­толкнусь от простого, почти бытового определения Даля. Оно будет вполне достаточным, потому что моя задача даже от него уйти к еще более «простому» психологическому пониманию этого явления, как оно содержится в ненаучной части нашего мыш­ления. Итак:

«Культура — обработка и уход, возделывание, возделка; \\ об­разование, умственное и нравственное; культивировать вм. обра­батывать, возделывать, образовать».

Как видите, понятие «культура» составное и совмещает в себе несколько понятий: от латинского понятия «превращение дикой природы в не дикую» до понятия «образование». «Образование» в педагогическом смысле впервые стало использоваться во време­на Гумбольта немцами. Кстати, в немецком языке, как и в рус­ском, оно тоже происходит от основы «образ» (Bild). Следова­тельно, означает привнесение образов в необразованное сознание.

Получается, культура — это то, что с помощью соответствую­щих образов переводит сознание человека в состояние, отличное от природного или дикого.

Я не отказываю в данном случае материальным проявлениям культуры в праве считаться культурой. Я просто отказываюсь сей­час это обсуждать. Споры на эту тему происходили весь послед­ний век ''. Споры, особенно научные — это хорошо. Мне расска­зывали, что в них рождается истина. Мне правда, кажется, что культура. Скажем, культура культурологического сообщества. Но может быть, это одно и то же? Во всяком случае, я свое первое представление о том, что такое культура, получил не из книг культурологов. Меня в него, что называется, сунули, точно го­ловой в печь. Полевые этнографы, сталкивавшиеся с тем, как разлетается научное высокомерие при встрече с живой, сильной и умной народной культурой, меня поймут. Поэтому мне трудно спорить с культурологами и проще рассказывать о культуре по-своему, держа перед собой в памяти то, что я видел в жизни.

Поэтому я бы хотел сопоставить эти споры о культуре с по­нятием «очищения сознания», которое было присуще всем ма­гическим или первобытным обществам. (Кстати, я предпочитаю называть те общества, которые этнологи и антропологи имену­ют то первобытными, то примитивными, — магическими, по-

( См., напр., обзорно-методологические работы Л.А.Уайта, Д. П. Мёрдока, Д. Бидни, А.К. Кафаньи, К. Гирца, Д. Фейблмана и других в сборнике «Антоло­гия исследований культуры». —Т. 1: Интерпретации культуры. - СПб.: Универси­тетская книга, 1997.

тому что именно отказ от магии в пользу науки и создал совре­менную цивилизацию). В каком-то смысле эти споры так же очистительны для нашего понимания самих себя, как и то, что я испытал на себе, когда в своих этнографических поисках нале­тел на русских деревенских колдунов в Савинском районе Ива­новской области.

Это бывшая Владимирская губерния, места расселения лю­дей, именовавших себя офенями. Вообще-то офени, как считает. наука, — это просто торговцы вразнос, коробейники. Однако мои многолетние исследования, да и просто то, что я сам ро­дился в офенском роду и с детства воспитывался еще в той куль­туре, позволяет мне утверждать, что это было гораздо более слож­ное и глубокое явление. Офени, безусловно, создали свою собственную культуру, которая исчезает в этом веке, но у кото­рой были, на мой взгляд, глубочайшие корни, уходящие через скоморохов в первобытную древность Руси.

Поэтому среди них, по крайней мере, среди той части их большого сообщества, которая именовала себя Мазыками, дол­го жили те знания, которые обычно именуют мистическими и магическими. Впрочем, вся народная жизнь насквозь магична. Без, магии, приговора, приметы или заклинания не начинается на­стоящим крестьянином ни одно дело.

Но тут вопрос уже упирается в действенность той магии, которая используется. Кто-то только «знает», а кто-то и «могет». Вот на этом водоразделе застревает вся наука. Она предпочитает считать, что народная магия — не более чем набор формул и внушение. Могу заверить, многое из того, что знали деревенские колдуны, было вполне действенным. Впрочем, много было и та­кого, что мы вполне оправданно назвали бы сегодня психотера­пией.

К подобным психотерапевтическим приемам можно отнести и способ очищения, показанный мне в 1985 году деревенским колдуном, докой, как его называли, по прозвищу Степаныч. Как я понимаю, он применялся при обучении молодых. Степаныч же называл «Мозохой». Офенские словари переводят это слово как «солома». Но когда я спросил его, что такое «мозоха», он ответил: мусор. Поэтому я условно называю эту работу «Мусор», хотя можно было бы назвать и «Культурой».

В один из моих самых первых приездов к нему Степаныч однажды вечером вдруг помрачнел, подошел ко мне, и сказал:

— Ну давай, умник, ответь деревенскому дедушке на несколь­ко вопросов, — тут он болезненно ткнул пальцем мне в солнечное сплетение и спросил. — Это ты?

— Ну, я, — ответил я и, очень остроумно взяв себя за рубаш­ку в том месте, куда он тыкал, принялся ее рассматривать. На­сколько я понимаю, я так показывал, что я умный человек и всегда готов пошутить. К сожалению, Степаныч шутить не умел.

— Одежда — это ты или это твоя одежда? — мрачно пере­спросил он.

— Моя.

— Мозоха! В огонь!

И для того, чтобы я смог осознать в этот миг, что если я смог сказать про одежду, что она моя, значит, она не есть мое дей­ствительное «Я», он принялся с меня эту рубашку срывать. При­чем так решительно, что я вынужден был отпихнуть его и сам снять рубашку.

— Так, — продолжил он и еще раз попытался ткнуть мне в солнечное сплетение. Правда, тут уж я был настороже и отодви­нулся. Но он все равно достал меня и ткнул очень больно. Так, что я зашипел и начал растирать место удара. — Болит? — тут же спросил он.

— Болит, — подтвердил я.

— Что болит?

— Живот!

— Тело болит? — уточнил он.

— Тело, тело.

— Какое тело? — дурацки вскидывая брови, спросил он.

— Мое тело! — ответил я, отодвигаясь от него.

— Так значит, это тоже не ты? Мозоха!

Я, конечно, не предполагал, что он начнет вытряхивать меня и из тела, но в серьезности его намерений я нисколько не со­мневался. Этот дед с первых дней мне показал, что он шутить не любит, просто потому, что у него на это времени уже не остава­лось. Это был последний год его жизни. А поскольку я пришел к нему не как ученый, а под видом ученика, то он соответственно и требовал от меня учебы на пределе. Поэтому, допустив до сво­его осознавания мысль о теле, я задумался всерьез. Но моя мысль вдруг сделала еще один замысловатый скачок из тех, которыми мы показываем окружающим свою умность:

— Я мыслю, значит, я существую! — вдруг выпалил я. В об­щем-то, это было все, что я тогда помнил из Декарта. Но обыч­но в тех обществах, где я вращался, этого бывало достаточно, чтобы показать свою «эрудированность» или умность, по-русски. Но Степаныч шуток не понимал... Он все принимал всерьез, потому что то, что он делал, было магией. Он был обычным деревенским колдуном, а не начитанным знатоком магии:

— А мысли твои?

И это только в первый миг после вопроса я посчитал, что вопрос в точности такой же, как предыдущие, и от него можно отшутиться. Затем я вспомнил эту Декартовскую мысль, от нее потянулась цепочка к множеству других подобных «умностей»: Я знаю, что я ничего не знаю. Ничто человеческое мне не чуждо. По­знай себя... Баранкин, будь человеком! Умница. Хороший мальчик... Ненавижу! Надо вести себя правильно... Горюшко ты мое луковое!.. Ай-яй-яй!.. Баю баюшки баю, не ложися на краю!.. — и все они были в прямом смысле чужими во мне, но именно они-то и были мной! И их было много, много, словно туча вокруг. А где же Я?!.

Я вдруг как-то сразу ослаб и начал лихорадочно перебирать мысль за мыслью, а Степаныч яростно кричал всякий раз: Мозоха! Жечь! Мозоха! Мозоха! Мозоха! Мозоха! Мозоха! Мозоха! Мозоха! Мозоха! Мозоха! Мозоха! Мозоха! Мозоха! Мозоха! Мо­зоха! Жечь! В огонь!.. И так всю ночь напролет.

Потом меня охватило какое-то озарение, я начал что-то про­зревать в окружающем меня мире и падать. Просто не держало тело.

Тогда он позволил мне поспать, а потом разбудил и пытал еще сутки. И у меня было озарений — одно за другим. Одно из них буквально вывернуло меня всего наизнанку и меня долго рвало, но я словно не замечал этой помехи и все выкидывал и выкидывал из себя собственные куски. Когда в рвоте появилась кровь, он заставил меня поспать еще и отправил на поезд.

Я ехал и сквозь окружающие вещи и людей прозревал то, что нами правит. Культуру, если хотите. Вот так я впервые встре­тился с этой Госпожой лицом к лицу…

Можем ли мы говорить, что Магия — это всего лишь часть культуры? Или же есть за Магией нечто, что уходит в эту дикую, природную среду, из которой все берется ?

Если подходить к этому вопросу строго последовательно, то можно сказать, что в нашем сознании нет ничего, кроме пред­ставлений, то есть образов. И если в нем есть представление, что какие-то основы магии являются природными или стихийны­ми, то это все равно лишь представление, образ, а значит, часть культуры.

Что ж, будем исходить из того, что у нашего сознания есть дообразное, стихиальное состояние, которое и обеспечивает воз­можность накопления образов, а значит, и культуры, если не очень придираться к терминологии. А это означает, что вопрос о Магии становится вопросом о том, из чего состоит явление, которое описывается в этнологии и живет в нашем бытовом со­знании под именем «Магия».

Обычно этнографы и антропологи описывают первобытную магию как набор обрядов и ритуалов. Бытовое же представление о магии связывается с мистикой «белых и черных магий», что является наследием довольно поздней и весьма надуманной ев­ропейской мистической традиции, но при этом тоже опирается на разнообразные ритуалы. Есть ли в Магии нечто помимо этого?

Есть. Сам Малиновский, рассказывая о современных ему воз­зрениях этнологов, говорит:

«В то время как наука основана на концепции естественных сил, магия зарождается из идеи некой мистической безличной силы, в которую верит большинство примитивных народов. Пред­ставление об этой силе, называемой у меланезийцев мана, у не­которых австралийских племен арангквилтха, у различных групп американских индейцев манату, варан, аренда и безымянной у других народов, тем не менее является почти универсальной иде­ей, встречающейся везде, где процветает магия. И для боль­шинства примитивных народов и в целом для низших стадий дикости характерна вера в сверхъестественную безличную силу, движущую всеми теми силами, которые имеют какое-либо зна­чение для дикаря, и являющуюся причиной всех действительно важных событий в сфере сакрального. Таким образом, мана, а не анимизм определяет "минимум религии". Это "до-анимистическая религия", и мана ее сущность как сущность магии, которая поэтому радикально отличается от науки.

Однако остается вопрос, что же такое мана, эта безличная сила магии, которая предположительно господствует во всех фор­мах ранних верований?».10

Малиновский отнюдь не так определенно разделяет мнение остальных ученых о резком разграничении магии и науки в пер­вобытном обществе. Но вот вопрос этот он задает по-настояще­му и не дает на него определенного ответа. Слишком противоре­чивыми оказываются описания проявлений и использований маны. Сами маги сказали бы на это: сила есть сила, ее нельзя назвать словами, ею можно только овладеть. Малиновский вслед за всей остальной европейской наукой говорит иначе: маны не может быть, потому что не может быть никогда, хотя бы пото­му, что я — самый совершенный из всех людей этого мира — ею не владею! Люди евро-американской культуры склонны очень переоценивать свою способность судить о мире верно...

Тем не менее, рассказывая о «Золотой ветви» Фрэзера, Ма­линовский называет одно из проявлений маны, которое я счи­таю главным и от которого хотел бы оттолкнуться и в собственном исследовании.

«В "Золотой ветви", начиная со страшного и таинственного ритуала в честь лесных богов у Неми, перед нами раскрывается поразительное разнообразие магических и религиозных культов, придуманных человеком для того, чтобы контролировать и акти­визировать влияния неба и земли, солнца и дождя, способству­ющие плодородию; такое впечатление, что ранняя религия пре­исполнена неукротимыми силами жизни, в ее юной красоте и первозданности, безудержности и такой неистовой мощи, что это иной раз приводит к актам самоубийственного жертвопри­ношения». "

Сила жизни! Вот ответ. Именно за попытки эксперименталь­ных реконструкций русских народных обрядов, связанных с си­лой жизни. Живой, нас и называли язычниками. К сожалению, мы не язычники, мы все-таки ученые и поэтому так до конца и не поняли, что же это такое!

'" Малиновский Б. — С. 22. "Там же.-С. 24.

И именно эти экспериментальные работы с древними обря­дами убедили нас, что идти к пониманию силы жизни надо не так. Эти магические обряды умерли вместе с соответствующей им религией. А сила жизни продолжает бурлить и давать плодо­родие! Она и только она позволяет нам выживать сегодня в полу­разрушенной России. Она заставляет создавать предприятия и экономику. Она где-то рядом, просто мы неверно к ней шли. Теперь мы идем другим путем, но наш опыт позволяет нам де­лать обоснованные, хоть и неожиданные сравнения современно­сти с древностью. С той древностью, когда небо было ближе к земле, а сознание чище и прозрачнее настолько, что люди обла­дали Видением и Медом поэзии...

Как, к примеру, в классическом русском заговоре, обращен­ном к богине или духу плодородия Жниве:

Жнива, ты, Жнива, подай мою силу на овсяную жниву! 12

Гобино, как говорилось в древности на Руси, или сытая жизнь, довольство и достаток пищи были целью подавляющего боль­шинства магических действий, использующих эту таинственную жизненную силу.

Что это значит для меня и моего исследования? Самое малое — возможность обнаружить магию в столь привычных нам произ­водстве и предпринимательстве, а также возможность осмыслить производственные отношения через охоту за жизненной силой. Если производство магично, то экономика — поле божествен­ных игр. Если это удается рассмотреть и показать другим, можно рассчитывать и на чудо. Хотя бы экономическое!..

Но как к нему прийти? Пока как психолог-прикладник я вижу только один путь — последовательно очищая наше созна­ние слой за слоем от того, что перекрыло наше видение. Удастся вернуть саму способность видеть в обыденном волшебную силу — можно будет ставить вопрос и об ее использовании.

12 Великорусские заклинания. Сборник Л.Н. Майкова. — СПб.: Издательство Европейского Дома, 1994. — С. 112.

И что же за слои нам придется преодолевать на этом пути? Пока явно наметились несколько основных: наука и религия как составные части культуры, если идти вслед за антропологами. Или же мышление, а за ним разум, чтобы выйти на стихиальные уровни сознания, если идти путем культурно-исторической психологии.

Сейчас, в самом начале исследования, я не мог бы опреде­ленно ограничиться только каким-то одним путем. Пусть дорога подскажет сама, как по ней идти. Но со всей определенностью ясно, что в той жизненной науке, с помощью которой мы со­здаем свои предприятия и обеспечиваем выживание — ее можно назвать наукой управления — присутствует то, что определенно является культурой. Но присутствует и то, что определяет ее дей­ственность и способность доставлять нам желаемое способами, неведомыми культуре. И это — магия.